Но из того, что следует, невозможно утаить, что они [враги] решились на обвинение меня из зависти и ненависти, чтобы того, кого они не могли одолеть в честной войне, захватить коварными уловками, даже мало того, кого, вооруженного, не победили вооруженные, многажды испытанные, постараться уничтожить посредством яда. Разве относятся [эти положения книги] «О перекапывании [пересмотре] философии» к ереси?[490] Существует три категории, не десять[491], три элемента, не четыре[492], ибо огня, кроме того, что в звездах, над нами нет никакого. Имеется три внутренних чувства, не пять[493]. Нет никаких чистых элементов, кроме тех, которые мы видим и осязаем. Море не глубже земли. Существует одно трансцендентное понятие, [а] не шесть, и оно есть вещь[494]. «Белое» и «белизна» и тому подобное не различаются, [и их] ошибочно называть «конкретное» и «абстрактное». Не желаю такого бога, каким его сделал Аристотель, которого он прикрепил к небу так же, как Иксион прикреплен к колесу[495]. Из девятнадцати модусов силлогизма полезны только восемь, прочие же бессмысленны. «Один» есть признак единичного, «некоторый» – особенного, и тот с отрицанием есть единичный, этот же всеобщий; надпротивные суждения [высказывания] введены неправильно, [они справедливы] разве лишь в отношении имен собственных и местоимений, но не в отношении «одного» и «некоторого», и они [суждения] не могут быть одновременно истинными[496]. Неправильно, что называют предложения «модальными» и то, что их шесть, хотя [число их видов] едва ли не бесконечно, вывод же силлогизма является либо необходимым, либо возможным, либо вероятным[497]; наконец, большая часть латинской логики ложна, и истинна логика Лоренцо, оратор является истинным мудрецом[498], насколько это свойственно человеку, т. е. он больше чем философ и любитель мудрости.
Относительно работы «О красотах». [В ней я говорил], что автор «Католикона» и Угуччоне[499] и [им] подобные ни одного слова не объясняли правильно, кроме того, что или нашли уже объясненным, или относительно чего никто не сомневается; помимо того, они учат варварской речи, а не латинскому языку; что, со своей стороны, Присциан[500] – солнце грамматики, но иногда страдал затмением, например говоря: haec domus est mei; что то, что называется incoativa, meditativa, desiderativa, [не?] означает то, что сами имена указывают; а супин intu есть имя, что ложно; но еще глупее говорят грамматики: venio lectu и бесконечные подобные вещи. Все, что сказали грамматики после Присциана, противоречит грамматике, за исключением очень немногого из Священных книг. Я мог бы защищать это, блаженнейший отец, пространнее, если бы оно требовало защиты.
Подхожу в таком случае к тому, что остается [сказать] о труде «О свободной воле»[501]. Ясно, что предузнание Бога не противоречит свободе воли, и относительно этого Боэций плохо поставил вопрос и еще хуже разрешил его и чуть ли не высказался против Павла и Бога. Разве то, что я сказал об этом, является ересью? Словно Боэций и в самом деле тот, на кого нельзя нападать. Что же касается меня, то я в той книге скорее предпочитаю следовать Павлу, устами которого говорил Бог, чем Боэцию, который прибегает к стоической философии, говорящей так, словно она нам показывает и дает истинное благо. Об этой работе, святейший отец, я, пожалуй, не скажу много, за тем исключением, что многие даже после обвинения отметили эту работу как благочестивейшую, я [уж] умолчу о похвале, которой награждают ее в письмах ко мне ученейшие мужи, чтобы не казалось, что я привожу это, чтобы прославиться, а не в доказательство. [Далее] ясно, что iustum agere и iuste agere – одно и то же, как я доказываю в соответствующем месте, поскольку [это] важно для ученых. Но так как это спор о правильной речи, а не о правильной жизни, перейдем к вопросу об обете[502].
