Они [давшие обет] ложно думают, что им более воздастся вследствие обета, чем прочим. И что же, высший понтифик, разве не является то, что они говорят, оскорбительным как для прочих священников, так особенно для тебя? Словно превосходнее хорошо послушаться (ибо послушанием они отличаются от прочих живущих свято), чем хорошо управлять, и словно те, кто такие конвенты установил, менее заслужили, чем сами братья-монахи, поскольку эти повиновались, те приказывали, как теперь их последователи, все свободные от повиновения. Также они говорят: как больше греха совершаем мы всякий раз, когда нарушаем обет, чем те, которые [им] не связаны, так нам должно больше причитаться, если не нарушаем. Я многое обсуждал в этом деле по обычаю писателей, однако удовольствуюсь здесь одним аргументом. Они считают таинство своей вотчиной. Брак также является таинством. Допусти, что из двух людей, один из которых женат, другой принимает целибат, и тот и другой совершил блуд, кто из двух больше согрешит? Конечно, тот, кто нарушает таинство. Допусти, что никто из двух не согрешил, кто достоин большей похвалы? Конечно, живущий в целибате. Такое возможно среди давших обет и среди тех, кто не дал обета. Тем более мне хочется осудить тех, как вижу, неблагодарных, которые мне за благодеяние отплатили плохой услугой, поскольку именно они в числе первых затеяли дело[503]. Действительно, помнится, я написал в той книге, что их жизнь, пожалуй, не лучше, чем у прочих, но более безопасна[504]. И если бы даже не была более безопасной (поскольку можно простить, пожалуй, только некоторых из них), то разве не был я к ним добрее, чем должен был? Ведь никакой путь не является безопаснее и лучше, чем завещанный Христом, и на нем на нас не налагается никакой обет. Но как раз [их] жизнь, говорят они, не расходится с жизнью Христа. Да, действительно, но также не [расходится и жизнь] других, ибо жизнь во Христе сохраняется не у одних только облаченных в капюшоны. И ваши руководители и создатели этого порядка, пожалуй, мудро считали, что надежнее пользоваться посохом – но тем, кто шатается, и врачебным искусством – но тем, кто болен, и охранять лагеря, но тем, кто боится вступать в битву. А если, совершая путь, я не падаю, какая нужда в посохе, нести который и пользоваться которым тяжело? Если я вполне здоров, какая нужда в медицине, которая [в таком случае] наносит вред не только вкусовым ощущениям, желудку, но даже здоровью? Если я смел, почему не идти скорее в бой, чем отсиживаться в лагерях? Я расскажу, святейший отец, о том, что в те же самые дни произошло здесь, чтобы ясно было, что давшие обет при всех обстоятельствах не превосходят всех прочих ни преимуществами, ни более безопасным образом жизни. Были в той же обители два хорошо знакомых мне [человека], страдавших от одной и той же болезни. Когда одного из них по предписанию врача должны были оперировать, его по воле самого [больного] удерживали четыре товарища, чтобы во время лечения он случайно не вырвался; так вот, во время операции его, сопротивляющегося и вопящего, едва могли удержать вчетвером. Другой же, упрекнув первого за трусость, не захотел, чтобы его удерживали, и вынес лечение, не двигаясь и без стона. Оба они выздоровели, на обоих одинаково воздействовали с одинаковым результатом и концом. Так вот, если первый потребовал бы, чтобы его похвалили больше [чем второго] за то, что он пожелал, чтобы его удерживали, его не станут слушать. Если же он сказал бы, что сделал надежнее, возможно, выслушают, но не с тем, чтобы тотчас больше похвалить. Ибо хотя его решение будет благоразумнее, мужества, несомненно, было больше во втором. Хотя, как это оказалось, меньше благоразумия в том, кто был для себя самым надежным, кто, сознавая свою собственную силу, предпочел быть обязанным своим спасением добродетели, чем необходимости? Вот почему, раз давшие обет не удовлетворены должной и даже чуть более должной похвалой (ибо я похвалил их больше, чем мог [сделать это] по праву), пусть они знают: если бы мне было предоставлено выбрать между действиями того, кто дал обет, и того, кто не дал, лишь были бы они теми же самыми (насколько могут они быть теми же самыми), я выбрал бы действия того, кто не дал обета. Если эти вещи истинны, то само собой уже доказано, что не должны они [монахи] именоваться особым званием благочестивых, словно другие не являются благочестивыми. Может быть, ты, высший понтифик, не истинно благочестив, ты, глава благочестия, или разве скорее не благочестивы прежде всего и прочие, кто живет набожно, как читают из послания Иакова [где объясняется], что они [люди] различаются не одеждой, но верой и делами[505].
