И тут случилась очень редкая вещь — Кили прикусил язык.
— Его нет, — сказал он наконец.
— Покинул резервацию?
— Типа того.
Кили резко сменил тему и принялся расспрашивать о мире за пределами резервации:
— А правда, что людям вставляют имплантаты в мозги, и им тогда не нужно в школу ходить?
— НевроТкань называется. И в школу всё равно надо ходить. Это просто такая штука, которую глупые богатенькие мамочки и папочки делают своим глупым богатеньким деткам.
— Я бы ни в жизнь не согласился, чтобы мне в голову вставили кусок чьих-то мозгов, — сказал Кили. — Кто знает, какие в них там тараканы, правильно?
В этом Коннор был с Кили полностью согласен.
Сейчас, когда Кили с головой ушёл в шахматную партию с Грейс, Коннор стремится воспользоваться моментом, захватить парнишку врасплох и вытащить из него кое-какие ответы.
— Как думаешь — Уил вернётся в резервацию, чтобы повидаться с Левом?
Кили делает ход конём, которого Грейс тут же берёт своим ферзём. Мальчик накидывается на Коннора:
— Ты это нарочно, чтобы отвлечь меня!
Коннор пожимает плечами.
— Тебе уж и слова не скажи. Так что — если они с Левом такие хорошие друзья, почему бы Уилу не навестить его?
Кили вздыхает, не отрывая взгляда от доски.
— Уила расплели.
Коннор в недоумении. Как это — расплели?
— Но ведь Люди Удачи никого не расплетают!
Наконец Кили вскидывает на него глаза. И в них Коннор читает обвинение.
— Мы — нет, — роняет он и возвращается к игре.
— Так как тогда...
— Хочешь знать — иди поговори с Левом. Он тоже там был.
Тут Грейс съедает одну из ладей Кили, и парнишка в ярости переворачивает доску; фигуры разлетаются по всей комнате.
— Ты.. ты... пойди съешь ка... кошку [20]! — выпаливает он. Грейс только хохочет:
— Ну и кто из нас сейчас низкокортикальный?
Кили опять вылетает из комнаты, напоследок обжигая Коннора взглядом, горечь в котором не имеет никакого отношения к его проигрышу.
Лев сидит в тени на террасе, обозревая ущелье. Оно и близко не такое огромное, как то, что отделяет земли арапачей от остального Колорадо; однако и в этом каньоне есть нечто впечатляющее, удивительное на свой лад. В домах, высеченных в скальной стене по другую сторону высохшего русла, под наползающими вечерними тенями жизнь бьёт ключом: детишки беззаботно играют на террасах без ограждений, смеясь, карабкаются друг за дружкой вверх-вниз по висячим лестницам. Впервые увидев это, Лев пришёл в ужас, но быстро успокоился, узнав, что трагических происшествий здесь никогда не случалось. Дети арапачей учатся управляться с земным тяготением с самого раннего возраста.
— Это мы построили величайшие мосты и небоскрёбы Америки, — с достоинством говорил ему Уил. — Мы гордимся своей способностью сохранять равновесие.
Лев понимал, что в словах Уила кроется множественный смысл; и, надо сказать, нигде Лев не чувствовал себя в таком равновесии, как в резервации арапачей. Однако именно здесь случилась трагедия, перевернувшая его жизнь и приведшая на путь хлопателя. Сейчас он надеется, что ему удастся обрести немного покоя, хотя бы на краткий миг. И всё же он чувствует, что ему здесь не очень рады. Сидя на террасе, он замечает взоры, которыми одаривают его соседи с той стороны каньона. С такого расстояния Лев не может определить, чего в их глазах больше — насторожённости или любопытства.
Плечи Лева ноют; каждый удар сердца отзывается глухой болью. Левый бок его распух и горит, но по сравнению с тем, что было в автомобиле, сейчас боль немного приутихла; она усиливается, только когда юноша делает резкое движение. Лев пока ещё не виделся ни с Коннором, ни с Грейс. Собственно, он не очень-то и стремится; достаточно и того, что он знает: у них всё хорошо. Собственная жизнь представляется Леву словно бы разложенной по маленьким аккуратным ящичкам: вот он десятина, вот — хлопатель, а здесь он беглец, а вот тут житель резервации. Он пробыл у арапачей всего несколько недель, но испытать ему довелось очень много. Мысль о том, чтобы впустить в этот хрупкий оазис остальное своё турбулентное существование, нова для него. Лев должен к ней привыкнуть.
— Когда Совет постановил изгнать тебя, у меня сердце разорвалось.
Лев оборачивается. На террасу выходит Элина, неся в руках поднос с чайником и кружкой. Она помещает его на столик.
— Я понимала, что тебя нельзя винить за то, что случилось с Уилом, — продолжает она. — Но никуда не денешься — гнев тогда был сильнее разума.
— Но не сейчас?
Элина опускается в кресло рядом и протягивает Леву кружку с дымящимся чаем:
— Пей, пока не остыл.
Лев потягивает чай — горькие травы, сдобренные мёдом. В этом мощном лечебном отваре словно соединились вековые традиции целительства и самые современные методы врачевания.
— Совет знает, что я здесь?
Элина колеблется.
— Официально — нет.
— А когда узнает официально, то что — меня опять выбросят?
В отличие от чая, её честный ответ не подслащён.
— Может быть. Я не могу точно сказать. О тебе нет единого мнения. Когда ты стал хлопателем, в глазах многих ты сделался героем.
— А в ваших?