– Михеев, это нерационально, – сказал «Алконост» тихо и, как показалось Михееву, с сочувствием.
Он и сам знал, что нерационально, но полное возвращение в явный мир, необходимость разорвать связь с корабельным реалом заставляли его нервничать. Да что там, говори честно, пугали до дрожи. Он знал, что не уникален, через это состояние проходили все пилоты Дальней разведки, разум которых сливался в единое целое с кораблем. Но «Алконост» осознавал, что у пилота были и другие причины не слишком стремиться в Обитаемый космос. Не все причины он понимал, но психоэмоциональное состояние чувствовал, как никто другой.
– Сам знаю, – буркнул Михеев.
Сейчас он бежал по дорожке Измайловского парка, его лесной части. Вбежал с того входа, что на 11-й Парковой и теперь честно пытался одолеть подъем, выводивший на петлю вокруг Серебрянского пруда. Мало ему душевных переживаний, так еще и оболочку надо готовить к столкновению с явным миром. Для чего корабль с полной безжалостностью устроил ему программу физической реабилитации.
– Вот тебе и симбиоз, – пыхтел Михеев, одолевая подъем.
Ну хоть картинку красивую сделал: нежная весенняя листва, запах земли и дерева после легкого дождя и… вот, зараза… малышня на самокатах, которая стайкой вылетела из-за поворота.
– Сосредоточьтесь, пилот, вам надо приводить в порядок рефлексы, – нежно проворковала не пойми откуда появившаяся дева лет двадцати пяти в спортивном костюме. Волосы собраны в конский хвост, лицо безмятежно.
– Конечно, тебе-то что? Создал аватар да издевайся!
Вот и пруд. Подъем позади, уже хорошо.
Девица задорно подмигнула и убежала вперед. Михеев, ожесточенно сопя, повернул налево, уходя с асфальта на дорожку. Ну, конечно, «Алконост» предусмотрел и вязкую, размокшую после дождя глину.
– Спасибо тебе, птичка.
– Говорит корабль Дальней разведки «Алконост», пилот Михеев. Прошу разрешения на стыковку.
– «Алконост», станция «Водолей». Сигнал вижу ясно, стыковку разрешаю. Нужна ли помощь?
Неизвестный Михееву диспетчер, конечно, уже получил все данные от корабля и знал, что у прибывающих все штатно, но этой фразой всегда встречали все корабли Дальней разведки. И Михеев с удовольствием ответил ритуальным: «Все штатно».
Им выдали направление к верхней причальной ветви. Михеев переключил визор в режим обычного человеческого глаза и с отстраненным удовольствием наблюдал, как растет, заполняя пространство, серо-стальная губчатая причальная ветвь, превращаясь в огромную плоскость, к которой неторопливо подплывал вдоль центрального ствола станции «Алконост».
Михеев сделал прозрачной всю пилотскую сферу и теперь стоял-висел в пустоте. Внизу, под подошвами, сновали деловитые «домовые» – служебные симбиоты станции, проверяя состояние ствола, точечно аннигилируя случайный мусор, выстреливали сенсорные пучки, ощупывая подходящие к станции контейнеровозы, яхты, пассажирские внутрисистемники. Один мазнул излучением по «Алконосту» и вдруг совершенно человеческим жестом выдвинул манипулятор, ткнул им пару раз вверх, давай, мол, поспеши.
Ничего себе, Банев, получается, места себе не находит, если следит за его стыковкой в реальном времени. Что, черт побери, происходит? Ладно, смысл дергаться, скоро он все узнает. Вон уже раскрываются причальные щупальца, расходятся в стороны и нежно обхватывают вытянутое, стремительное тело «Алконоста».
Как ни готовься, а переход от корабельного синтетического реала, пусть и такого совершенного, как на кораблях Дальней разведки, к настоящей полноценной яви физического мира бьет по нервам. Чтобы этого удара избежать, и проводят курс психофизической декомпрессии, постепенно возвращая пилотов Дальней разведки в мир.
Банев Михееву такой возможности не дал, приказал ограничиться возможностями корабельного медикологического комплекса. Михеев отложил это нарушение правил безопасности в копилочку и решил, что непременно напомнит о нем начальнику службы.
«Как передать это ощущение, что все вокруг другое?» – думал он, шагая по коридорам базы, вежливо раскланиваясь с незнакомыми людьми, которые уважительно кивали в ответ или вскидывали ладонь к виску, видя его шеврон на неброском бежевом комбинезоне.
Тело иначе реагировало на каждый приближающийся предмет. Напрягалось в ожидании столкновения, когда каждое касание бьет током, потому что нервы, мозг и вся прочая человеческая начинка отчего-то считает, что любые впечатления от соприкосновения с реальными предметами должны быть острее, чем в синтетическом реале. Цвета же, наоборот, казались приглушеннее, чем ожидал привыкший к синтетике мозг. От этого возникал довольно сильный диссонанс восприятия.
