На самом деле он знал, как ее зовут.
Оставшиеся комнаты и вовсе были похоронены. Широкие стекла неизменно темнели дырами, ставя финальную точку, проводя черту. Так он догадался, что четвертая квартира пуста. И когда молчаливый клен вконец опостылел, задумчиво взглянул на часы и достал из кармана телефон.
Сухой строгий голос на другом конце провода удивил. Человека, представившегося Питером Боузом, короткая легенда не убедила, и больше получаса старик пытал его длинным списком вопросов. Те, к счастью, закончились, как только владелец услышал цифру.
Надо было сразу начинать с цены.
– Ремонт свежий, коммуникации исправны, а соседи идеальны, – резко потеплевший Боуз обстоятельно перечислял преимущества квартиры, которую поначалу так не хотел сдавать. – Если бы не срочность вашего вопроса, конечно, я бы показал все лично. Но, боюсь, приехать раньше пятого числа не смогу.
Удостоверившись, что новый арендатор не против осваиваться в одиночестве, старик, наконец, замолк. Еще через полчаса после того, как оговоренная сумма перекочевала на его счет, прислал документы и, бросив на прощанье «залог невозвратный», отключился окончательно.
Как вы там говорили, мистер Боуз? «На Грин-стрит жизнь будет прекрасной»? Это вряд ли.
Оттягивать дальше было бессмысленно: пора отсалютовать старому клену и незаметно просочиться через в дверь дома 118. План был идеален и нерушим, и, как водится в таких случаях, сразу же полетел к чертям. Когда и почему, он так и не понял, но всему виной была она. Пакостливая голубая бумажка, объяснявшая, отчего дверной звонок в квартиру 1А не работает, а фонари не освещают улицу. И, наверное, он бы простоял на крыльце до утра, если бы не острый слух Мистера Фиаско.
Хлипкий уже не юноша, но еще и не мужчина, оказался на удивление отзывчивым. И неважно, что готовность помочь была вызвана отнюдь не душевными порывом.
– Я ждал вас несколько раньше, – бормотал новый потешный сосед, назвавшийся Филиппом Стерном. – Мистер Боуз писал, что вы торопитесь.
– Так и есть, но нужно было закончить дела, – то, что дела заключались в ленивых сборах и вежливых кивках портье из отеля неподалеку, господину Стерну знать было не обязательно. – Прошу прощения за поздний визит.
– Что вы, я все равно почти не сплю. Готовлю, знаете ли, диссертацию по трудам Мишеля Монтеня, слышали о таком?
Пожалуй, слышал. Когда-то давно прохвост-француз втихую записал половину их разговоров, которые потом издал в двух томах.
– Боюсь, нет, – если сказать, что помнит каждый волосок в монтеневской бороденке, Филипп заселит его не в 4В, а отправит в комнату с мягкими стенами, или, того хуже, попросит помочь. – Я не знаток.
– Да-да, конечно, сложная литература, – кивнул Стерн, продолжая рыться в ящиках хлипкого стола. – Черт, как я мог забыть!
И вот уже знакомый жест – левая пятерня зарылась в волосы, а правая беспощадно ударила по лбу.
– Что-то не так?
– Нет-нет, все в порядке, просто я забыл, что ключ от 4В теперь есть только у Элли, она живет напротив, – Филипп развел руками и печально опустил голову. – Мой отобрали после одного недоразумения…
– Полагаю, что это не проблема. Я надеюсь, – он говорил как можно спокойнее, чтобы несчастный ученый не умер от стыда прямо на месте. На счет этой души указаний не было. – Все в порядке, мистер Стерн.
– Прошу, просто Фил. Так меня все зовут. А Элли еще шутит, что когда защищу диссертацию, будут звать Доктор Фил, – рассеянно улыбается просто-Фил, но тут же возвращает серьезную мину. – Хотя, я сто раз говорил, что сравнивать дешевое шоу и труды великого Монтеня…
– Фил, время позднее, не хотелось бы вас задерживать. Да и беспокоить соседей после полуночи – дурная примета. Мы можем решить вопрос? – он остановил бурный поток слов, который грозил перейти в лекцию.
– Да-да, конечно, – торопливо ответил рассеянный ученый и уже выбежал в коридор, откуда сразу начал доноситься робкий стук.
Плохой стук, потому что встречаться с той, что жила в 2В, он не собирался. Не сейчас. И не так. Но выйти вслед за новым соседом все же пришлось. И молча наблюдать, как просто-Фил сначала нервно касался синего дерева костяшкой пальца, потом сжимал кулак, а после остервенело лупил открытой ладонью, сбивая темную краску и вопя «открывай уже, твою мать».
Высокий слог. Мишель бы оценил.
Наконец, дверь распахнулась. Так же, как только что в нее барабанили – громко, резко, сердито. И на пороге возникла она. Вблизи совсем другая. Старая керосиновая лампа, зажатая в руке, слабо осветила лицо. Красивая, но не так, чтобы слишком, когда за внешностью не ищешь большего. А за ее обманчиво мягкими чертами вовсю плясало недоброе пламя, сквозило через уже заметные морщинки, которые появляются, когда брови слишком часто хмурятся, а глаза – щурятся.
