Питер Боуз думал, что человеку не дают ношу тяжелее той, что он способен вынести, бросая горсть земли на крышки сразу двух гробов: в одном любимая дочь, в другом – чудесный зять. Тогда у Питера Боуза на руках были перепуганная Рейчел и все ещё поломанная Элли. И он не мог себе позволить сдаться, хотя, бывало, думал уйти к Генри: спокойно присесть рядом с товарищем на какое-нибудь облако и, посмеиваясь, наблюдать, как их внучки вместе набивают шишки, вместе веселятся, вместе плачут, вместе живут.
Но сейчас, слушая отрепетированную речь священника и глядя на свою крошку Рейчел, навеки запертую в черной рамке, понимал, насколько был наивен и глуп все эти годы.
Небу было класть на человека.
И он бы ушел прямо сейчас, вслед за своим Генри, вслед за своими Кэтрин и Уильямом, вслед за своей Рейчел. И только холодные пальцы, крепко сжимавшие сухую ладонь, напоминали – нельзя. Рядом с ним стоит хрупкая девочка, так же, как и он, потерявшая всех, и подвести ее он не имеет права. Этого Генри ему бы никогда не простил.
– Давай, сядем, Элли, – слабо улыбнулся Боуз. – В ногах правды нет.
Она так же молча подняла уголки губ и аккуратно подвела старика к ровному ряду стульев. Стоун никогда не боялась кладбищ – давно привыкла, что любая, даже лучшая история, заканчивается здесь, среди безмолвных обелисков. Был человек – стал камень. И все, конец.
Невольно вспомнив первые похороны, те самые, с которых и началась череда вежливых кивков, разозлилась, тряхнув головой. Думать о родителях нельзя. Думать о дедушке нельзя. Думать о Рейчел нельзя. Рядом сидел обессиленный старик, так же, как и она, потерявший всех, и подвести его она не имела права. Потому он ее не подвел ни разу.
– Ты хочешь уйти, Элли? – дядя Пит мягко улыбался, осторожно наклоняясь и беря ее крошечную ручку в свою. – Никто не посмеет тебя заставить находиться здесь.
– Я боюсь… – пролепетала она, растерянно озираясь по сторонам. Вокруг только одинаковые холодные камни да кривые деревья. – Мне здесь страшно.
– Мне тоже страшно, – совершенно серьезно ответил старик, аккуратно подхватывая малышку на руки. – Поэтому пойдем-ка отсюда. Только предупредим твоего дедушку, что уходим, ладно? Не будем его волновать лишний раз.
– Он волнуется? – в теплых руках почти сразу захотелось спать, и она широко зевнула, пряча нос в теплом шерстяном пальто Боуза. – Из-за папы и мамы?
– Да, милая, из-за них, – Питер нежно погладил ее по голове, и прошептал еле-слышно, будто баюкая. – А еще он испугался, решив, что потерял и тебя. Больше не убегай от дедушки, хорошо?
– Хорошо… – и она заснула, забывая последние часы, полные непонятного страха: родители просто улетели на небо, а все вокруг почему-то плакали. Элли искренне не понимала, зачем они пошли всей толпой провожать папу и маму в это странное место, ведь улетают на самолетах, и надо было ехать в аэропорт. Что не все небо одинаковое, она поймет очень скоро – уже через пару месяцев туда улетит и дедушка Генри. И тогда она впервые заплачет по-настоящему.
Но сейчас реветь было нельзя. Непозволительно. Держаться изо всех сил.
– Мистер Морс точно не появится? – прошептал Стерн, наклоняясь к ее уху. – Я понимаю, что последние дни вы в ссоре. Но это же Рейчел…
– Я надеюсь, что он не появится, – холодно отрезала Стоун. – Ни здесь, ни дома. Тема закрыта, Фил. Ты прав, это Рейчел, и говорить сейчас о ком-то другом как минимум странно.
– Прости, – кивнул Филипп, отодвигаясь.
На кладбище вновь зазвучала песня, и Элизабет закрыла глаза, пытаясь представить, что там, на этом небе. Ведь если чертов Морс, о котором так не вовремя вспомнил сосед, говорил правду, то же «небо» ждет и ее.
– Хрен вам всем, – еле слышно пробормотала себе под нос. Она не умрет. Она не оставит дядю Пита. Она не оставит этот чертов мир, вцепится в него так крепко, как только сможет, и будет держаться до последнего. Если понадобится, прогрызет дорогу в жизнь. Потому что жизнь, даже такая серая, куда лучше деревянного ящика, в котором сейчас лежит Рейчел Айрин Боуз. Ей было всего двадцать пять лет, за которые она успела достаточно повеселиться и набедокурить.
Нет. Недостаточно. Рейч заслуживала больше, чем жалкие двадцать пять. Она заслуживала сраное бессмертие, не меньше. И точно не заслуживала того безумного разговора в холодной ночи неподалёку от книжной лавки. Не заслуживала горького и жёсткого «нет» в ответ на простую просьбу – выбрать ее, а не человека, который человеком даже и не был. И вот по холодной бледной щеке сползает позорная слеза, смывая толстый слой косметики. Одна слеза. Ровно столько она может себе позволить, ведь если маска растечется, каждая тварь, которой посчастливилось остаться в живых в этом чертовом мире, увидит страшные синюшные тени, красноватый нос и нещадно искусанные губы, которым она давно обещала алую помаду. Еще одна капля, и она рассыплется. И вряд ли сможет собраться.
– Боже мой, Элли, – внезапно прохрипел старик, сжимая ее пальцы. – Святые угодники!
