Идеальный якорь, собравший все лучшее и худшее, что было в этом мире: острый ум и язык, щемящая нежность пополам с бушующей яростью, и бесконечная доброта вкупе с горящей злостью. В Элизабет Стоун было все. В ней, как в камне, была высечена каждая душа, что трепетала под бескрайним небом. Реши кто написать портрет этой сумбурной и такой разной эпохи, он непременно бы выбрал ее лицо, за обманчиво мягкими чертами которого скрывались жизнь и смерть, сила и слабость, тонкие шутки и беспардонная ругань, невесомая улыбка и плотно сжатые губы. Он всегда любил мир и сейчас со странной радостной обреченностью осознавал, почему готов расстаться с чем угодно ради той, что этот мир хранила в себе. Тот, кто служит неумолимой смерти, полюбил само воплощение жизни. По щелчку, по беззвучной команде, положил на алтарь то, что с натяжкой можно было назвать душой, и ничуть не жалел.
Сколько десятилетий пролетит мимо, пока он купается в холоде за такой несвойственный ему непростительный поступок? Пятнадцать? Двадцать пять? Двести? Тысяча? Неважно, хотя душа того, чью жизнь он забрал, не стоила и секунды.
И, уже готовый погрузиться на дно, туда, где нет света и будущего, услышал тяжелые шаги.
– Морс! – ее голос разнесся гулким эхом под пустыми сводами. – Роберт, мать твою, Морс!
Затаившиеся по углам тени пришли в движение, и все пространство заполнил едва уловимый шепот.
– Вылезай, я знаю, что ты здесь. – Элизабет говорила громко и уверенно, упорно игнорируя опасность. – Нам нужно поговорить!
– Ты открылся ей, ведь так? – прошелестел над ухом бесстрастный голос. – Нарушил правило. Еще одно.
– Добавьте еще пару сотен лет, – равнодушно бросил он в ответ. – Какая теперь разница.
Жуткая боль сжала сердце, вынуждая прикрыть глаза. Так же, как и в тот раз, когда 2В дрожала от крика и обвиняющих слов. Удивительная боль. Правильная. Как лучшее подтверждение собственного существования. «Я мыслю, следовательно, существую». Декарт ошибался: мертвец способен думать, но лишь живой может испытать боль.
С ней он вспомнил, каково это – ощущать ветер в волосах и тепло прикосновений. Бога нет – еще одна прописная истина – и он молился пустоте, прося оставить ему эту боль.
Элизабет тем временем упрямо исследовала склеп, помогая себе встроенным в телефон фонариком – познав обратную сторону мира, не утратила веры в технологии. Вот только холодный луч не способен вытащить из тьмы безликие силуэты.
– Я знаю, что ты здесь. Если ты не выйдешь, я спрыгну с ближайшего моста, понял? Я не шучу, – злые слова рассекли густой воздух. – Я. Не. Шучу.
– Ты рассказал ей слишком много. – в сухом голосе послышались странные нотки укоризны. – Как ты мог?
– Она сделает это, – сам не понимая, отчего, улыбнулся он. – Она не шутит.
Элизабет вскрикнула: от стен отделились тени. Двигаясь бесшумно, с каждой секундой они обретали силуэты, смыкались кольцом, давили и заставляли сердце заходиться бешеным ритмом. Она добилась своего: на нее обратили внимание.
– Уходите отсюда, Элизабет Джейн Стоун. Ваше время пока не пришло. – Чернота свернула парой холодных глаз – такими же на нее смотрел Человек-без-имени, стоя в коридоре дома 118 на Грин-стрит.
– Прекрасно, – Элизабет вспомнила, как сильно ненавидит второе имя и заставила себя встретиться с бездушным взглядом: – Значит, я была права.
Не задумываясь, достала из-за пояса пистолет и прижала дуло к шее:
– Моя смерть важная точка в пространстве и времени, да? – Она все-таки не выдержала и сорвалась на позорный крик. – Если я умру здесь и сейчас, ваш план, вся ваша работа полетит к чертям собачьим. И это случится. Я гарантирую, что испорчу все, если здесь не появится тот, кто называет себя Робертом Морсом.
– Люди лгут.
Силуэт приблизился, но Стоун вросла в землю, запретив себе двигаться. Собственная личность никогда не нравилась, а добрая половина поступков и решений вызывала откровенный стыд. Была кем угодно, только не хорошим человеком, и давно приняла горькую правду. Но всегда помнила – есть что-то еще. То, чем можно гордиться. Такое нужное по мнению дяди Пита, чувство справедливости и не всегда уместная, по его же словам, храбрость. Она всегда была храброй – отчасти, именно это знание позволяло мириться с сотней серьезных недостатков. Могла обмануть, нахамить, разбить сердце. Но спасовать, если верила в правильность принятого решения, – никогда.
– Люди действительно лгут, – щелкая предохранителем, прошептала она. – Но не здесь и не сейчас. Позовите его.
– Он наказан. У него больше нет права ходить в мире живых.
– Плевать я хотела. Верните мне Морса. Верните все, как было. Или смотрите, как ваша сраная вселенная рушится. Или что там случится. Мне без разницы.
