Прослушав запись «Посвящения» (с оркестром Мюнхенской филармонии под управлением нашего общего
друга Романа Кофмана), я невольно воскликнул: «Смерть в Венеции», и после короткой паузы добавил:
«Смерть в Киеве». Может быть, это прозвучало провокационно, однако в моих словах не было ни скрытых
намеков, ни, тем более, упрека. Такую фразу мог произнести и сам Валентин. Мне совершенно не хотелось
навязывать этому сочинению плоское или банальное истолкование. В «Посвящении» Сильвестрова в самом
деле слышался Густав Малер, музыкой которого проникнут фильм Лукино Висконти. Она кажется
отпеванием всего, что желанно, неосуществимо и может быть достигнуто разве что в мечтах. Это —
памятник стремлению к идеалу, — всякому стремлению. Возвращаясь к Вале, его сочинениям и их особой
ностальгии по существующему и несуществующему, нельзя забывать: эта музыка написана человеком, 225
который был как бы рядом с ужасом Чернобыля, но все же остался верен Киеву. Однажды Сильвестрова на
пресс-конференции в Москве спросили, в каком городе Германии он живет; Валентин ответил: «Не
хороните меня, я еще даже не уехал». Это было намеком на то, что многие из его собратьев-композиторов
уже переселились на Запад: Шнитке и Губайдулина — в Германию, Канчели в Бельгию, Денисов — в
Париж.
Я далек от намерения записать город Киев в Лигу Б. Жизнь все же не футбол. Замкнутость имеет не только
отрицательные, но и положительные стороны. Конечно, просто отгородиться, варясь в собственном соку —
это ли не повод для критики. И все же именно в ограничении есть некая свобода, непосредственность, страстная потребность в высказывании, духовный смысл которого остается непонятым в суете
повседневности. Все мы быстрее постигаем суть вещей, находясь в замкнутом пространстве.
«Постскриптум» и «Посвящение», — названия двух записанных мною произведений, — понятия
противоположные. Посвящение обычно стоит в начале, постскриптум в конце. У Вали первое — большое
симфоническое сочинение, второе — его отзвук, как бы второй эпилог В Сонате «Постскриптум» —
продолжение найденной тишины «Посвящения».
В каком-то смысле оба сочинения — музыка конца нашего столетия, Fin de siècle. Но и его начала. Можно
сказать и по другому: это — музыка века, посвящение тем звукам, которыми век начинался, но и тем, каковыми он завершается. Поиск тех со-226
звучий, тех звуковых мостов, которые связывают начало и конец.
Нет у меня чувства, что «Посвящение» — приветствие наступающего столетия. Я бы так скорее сказал о
сочинении Луиджи Ноно, создававшего некий мир тишины, проникающий в XXI век. Сильвестров же
скорее поклоняется (и безусловно искренне) перед Густавом Малером; это — выражение пиетета перед
духовными далями нашего столетия. Сочинение Сильвестрова воспринимается как очень личное признание
композитора, блуждающего в поисках утраченного времени. Сильвестров, подобно Андрею Тарковскому в
«Сталкере», мучительно ищет следы того, что еще осталось неповрежденным. На зтом пути композитор и
его исполнитель идут рядом, рука об руку, — в эпоху бесчисленных драм, свидетелями которых мы стали.
Страсти по танго
Когда я впервые услышал, как играет Астор Пиаццолла, я был сразу покорен. Это была видеозапись, — я
увидел ее на WDR, у Манфреда Гретера, моего близкого друга; он был первый, кто познакомил меня с
музыкой Пиаццоллы и его игрой. Путешествуя с концертами по Европе, я не упускал ни одной возможности
заехать в Кёльн, чтобы посидеть с Манфредом в темной проекционной и полюбоваться сокровищами его
видеотеки.
Манфред обладал особенным вкусом и особым чутьем, позволявшим оценивать людей. Он был страстным
почитателем таких художников, как Артуро Бенедетти Микеланджели, Линдсей Кемп и — Астор
Пиаццолла. Почувствовав, что эта музыка задела меня за живое, он тут же вызвался организовать нашу
встречу. Чуть позже меня настигло печальное известие о кончине Манфреда Гретера. Сегодня уже нет в
живых и Пиаццоллы... В душе моей
228
осталось (и этому мне хочется воздать должное) воспоминание о музыке Астора и о старой дружбе с
Манфредом.
Среди современников Астор Пиаццолла — композитор, исполнявший собственную музыку — остается
редким исключением. Просмотренная видеозапись, а впоследствии услышанный мной его концерт в Париже
с удивительной певицей Мильвой заставили меня почувствовать полную энергии атмосферу, — почти что
невероятную силу, которой современные композиторы нечасто одарены. Для XIX века обстоятельство, что
автор музыки был также ее исполнителем, — привычно. Сегодня лишь немногим композиторам-исполнителям, с которыми мне приходилось сотрудничать, удается вызывать у слушателей не только
поверхностное удовлетворение, но и по-настоящему глубокие переживания. Одним из них был Леонард
