идей - было ему чуждо. Быть может, именно поэтому Ноно в последние годы жизни стал чаще приезжать в
Россию. Он чувствовал в ней Движение, познавая его на собственном опыте. Художественные взгляды Ноно
и обязательства, которые в связи с ними он на себя возлагал, вполне отвечали его взглядам и гуманитарно-социальным обязательствам. Он с легкостью и осознанно соблазнялся видениями Светлого Будущего и
охотно верил тем, кто его обещал. Политические и социальные тона резонировали в характере и поведении
Ноно, которому чуждо было все удобно Буржуазное, все консервативно Соглашательское, все алчущее
успеха Продажное.
Одно время центральной темой наших дискуссий стал западный (тогда еще) Берлин. Бытие на грани, в
самой гуще событий вдохновляло его. И такой город, как Берлин, и идейно-радикальное коммунистическое
движение, и философы и мистики России — все это для Ноно-художника имело значение ничуть не
меньшее, чем внутренняя его связь с миром звуков Венеции, собственно, и определившая основной тон его
музыки.
В результате наших бесед у меня возникло острое желание поработать вместе с Ноно. Уже некоторое время
меня занимала идея создания современного
240
антипода «Времен года» Вивальди, и я попытался передать это увлечение Ноно. В разговоре он это принял, но окончательного согласия давать не желал. Незнание того, чем могло бы стать «наше» произведение, было
для Ноно дороже.
Наконец, в один прекрасный день обоюдно повторенное «надо было бы» показалось необратимым. Достав
свои расписания, мы стали искать свободное время для работы. Решено было, что я приеду во Фрейбург, где
Ноно часто работал в фонде Штробеля, располагавшем аппаратурой для электронного синтеза звуков. Но
вот наступил намеченный момент...
Работой мне это не казалось. С первых же минут я стал наслаждаться атмосферой общения. Джиджи просил
меня просто играть. Три, четыре, пять часов в день. По его замыслу я мог излагать в звуках все, что хотел.
Мы только договорились по возможности избегать привычного — например, хорошо известных мне
произведений. Короче говоря, я должен был импровизировать, хотя именно этому никогда не учился. Я
извлекал из скрипки звуки и искал связи между ними. Джиджи лишь изредка заговаривал со мной. Сам же
он постоянно находился в движении, перемещаясь из студии в зал для прослушивания и обратно. Время от
времени он просил меня извлечь звук каким-нибудь особым образом — например играть особенно близко у
подставки или же сыграть семикратное piano. Столь же важны были для него неимоверно долгие звуки в
том виде, в каком они вряд ли могли быть известны мне из партитур. «Тишину» он предоставлял мне. Я
передвигался со скрипкой по залу или стоял, вспоминая
241
былые звучания и отыскивая новые, а в общем-то вслушиваясь в свой внутренний голос. Это был в высшей
степени необычный способ работы с композитором. Тогда мне казалось, что Ноно таким способом хотел со
мною познакомиться. Хотя до этой встречи мы провели друг с другом уже немало времени, он редко
слышал мою игру и едва ли хорошо представлял меня с моей скрипкой. В эти фрейбургские дни я и понятия
не имел, что сыгранные и записанные на магнитную ленту звуки уже превратились в составную часть
будущего произведения. И сам я, и мои поиски в пространстве звуков стали его инструментом.
Наступило лето 1988 года. Изредка я получал от Ноно сообщения, что он работает, что то одну, то другую
мою пластинку, которые ему хотелось бы иметь, он получил, что сочинение продвигается успешно, и что он
весьма этому рад.
Между тем, исполнитель во мне понемногу начинал беспокоиться и желал увидеть ноты, партитуру
собственными глазами. До сих пор мне было известно только то, что Джиджи решил использовать в своем
произведении обработанную им запись тех моих фрейбургских звуков, а также live-электронику. Оба эти
«экстрафактора» должны были при исполнении противостоять (или слиться) с голосом сольной — живой
скрипки. Именно этот свой голос я и хотел как можно скорее выучить. Первое исполнение должно было
состояться через несколько недель, 2-го сентября, в Берлине, и по мере приближения этой даты мое
беспокойство возрастало. Ноно снова и снова обнадеживал меня относительно готовности сольной партии и
обещал прислать не-
242
которые наброски, однако на самом деле ничего не происходило.
Только из доверия к Джиджи и его утверждениям, что оснований для беспокойства нет, я 31-го августа без
нот приехал в Берлин. Никогда я еще не оказывался в подобной ситуации: за два дня до премьеры не иметь
ни партитуры, ни своей партии! Наверное, любой другой композитор показался бы мне не заслуживающим
доверия; мне было не по себе, когда я читал на афишах фестиваля название произведения, из которого не
видел ни строчки.
Ноно в самом деле был рад моему появлению. Первым делом, он решил проиграть мне подготовленную им
