Княгиня в черных очках вроде вспомнила о Симоне.
— А еще лучше, — заключила она, вставая, — сходи к вечерне.
— К вечерне?
Она взяла блокнот с логотипом отеля «Адлон» и нацарапала адрес.
— Кампенская часовня, рядом с Александерплац. Каждый день ближе к вечеру там служба. Сходи завтра. Ты поймешь.
— Но…
Магда положила ему руку на плечо в знак прощания и направилась к другой группе. Аудиенция была окончена. Он несколько секунд смотрел на листок в своей руке, потом сунул его в карман и допил пиво польской вдовы.
Симон вышел из «Адлона» ошеломленный. Его танцующая походка превратилась в тяжелое пошатывание, послеполуденное солнце лилось в глазницы как обжигающий воск, а мозг высох, как панцирь скорпиона.
Грета Филиц, беременная от загадочного отца.
Грета Филиц, нацистская фанатичка.
Грета Филиц, ревностная католичка.
Он смотрел на Унтер-ден-Линден, которая отныне казалась прорубленной в голубоватом леднике. Орлы. Свастики. Тени. Война вдруг предстала перед ним неотвратимой надвигающейся волной, гигантским приливом, который сметет все на своем пути.
Его Берлин более не существовал.
И Берлин Гитлера никогда не будет существовать.
Между этими двумя зияющими пустотами оставалось расследование. Если уж невозможно предотвратить Вторую мировую войну, Симон со товарищи могли, по крайней мере, остановить мраморного убийцу, который ополчился на эскадрилью красавиц.
— Поищи вон там, — сказал Кохмидер, — твой пацан жив.
Человек с окровавленным лицом не шевельнулся. Один глаз у него вылетел на сантиметр, другой был сплошной опухолью. Нос сломан во многих местах. Из дрожащих губ сквозь разбитые зубы доносился странный свист. Прежде чем убить,
— Ищи, говорю тебе. Ты еще можешь его спасти.
Человек стоял лицом к грузовику, платформа которого была заполнена трупами. С настила капала кровь. Сочилась из щелей. Переливалась через бортик. Грязь у их ног отливала красным, лужи алым. Бивен никогда не видел столько крови зараз — а он давно потерял девственность в этой области.
— Давай, говорю тебе! Твой сын там!
Кохмидер схватил человека за затылок и заставил его карабкаться на гору трупов. Не говоря ни слова, тот попытался ухватиться за настил, но соскользнул. Взрыв гогота, когда он растянулся в грязи.
Повторяя попытки раз за разом, он сумел наконец ухватиться за лохмотья жертв и взобраться на кучу тел. Эсэсовцы с наслаждением наблюдали за несчастным, стоящим на четвереньках среди нагромождения мертвецов. Смех, подбадривающие выкрики и ругань.
Бивену это было более-менее знакомо. Напоминало его давнюю работенку, когда он был в СА и им предписывалось бить всех, кто не в черной форме, в ожидании, пока тех не переоденут в синие лагерные полоски. В те времена подобные издевательства были в порядке вещей. Но чувствовалось, что сейчас у палачей совсем иные мотивы. Они не вели борьбу, как во времена штурмовиков, они просто проводили зачистку. Они действовали на завоеванной территории.
В середине дня первое задание привело их на болота рядом с озером, на севере Берлина. Им пришлось загрузить десяток забытых там трупов. Работа затянулась из-за нескольких набравшихся смелости евреев, которые пришли выкупить тела своих близких. Привычный Кохмидер спокойно торговался, как барышник на ярмарке, продавая скот. За несколько сотен марок родственники могли забрать одного или двух мертвецов…
Бивен никогда не был антисемитом, но чувствовал, что становится антинацистом… Вместе с коллегами он молча захоронил анонимные трупы в общей могиле, чье мягкое вязкое дно омерзительно хлюпало при каждом взмахе лопаты.
Они были тут далеко не первыми. Всякий раз, когда сапог погружался в рыхлую почву, из липкой земли взмывал рой мух. Бивен мог почувствовать сквозь подошвы лица, плечи, торсы других подозреваемых, зарытых здесь, в нескольких сантиметрах под поверхностью.
Следующее задание заключалось в том, чтобы выселить евреев из дома с пометкой
Свой рабочий день они заканчивали в Хеллерсдорфе, во дворе дома, где полуживой человек искал полумертвого ребенка среди нагромождения покойников.
Раздались аплодисменты: человек нашел мальчика. Упираясь коленями в две неподвижные спины, он удвоил усилия, вытаскивая маленькое тельце из общей кучи. Ни одна сволочь не шевельнулась. Наоборот. Эта картина их возбуждала в самом прямом смысле слова.
Когда человеку удалось извлечь мальчика из переплетения удерживающих того рук и ног, он посмотрел на ребенка — и только тогда в его уцелевшем глазу зажегся огонек. Огонек тусклый, тайный: это был не его сын.
Без единого слова, без единого крика он толкнул ребенка, покатив его к краю платформы. Несмотря на его усилия, малыш выскользнул у него из рук и упал к колесам грузовика.
