Минна застала хвост этой кометы и в буквальном смысле близко изучила изнанку декораций. Когда, с наслаждением посмотрев фильм или спектакль (особенно волшебными ей казались танцы), она сопровождала Рут за кулисы, то сталкивалась с неприглядной реальностью. Мир нищеты и запустения, где артисты накачивались наркотой на уголке стола, а бутылки из-под шнапса перекатывались под ногами, как на палубе несущегося без руля и ветрил корабля.
Именно эти чувства она и испытала сегодня снова, следуя за Бивеном и Симоном по лабиринту выкрашенных в черное коридоров. Ей эта ночная вылазка представлялась бессмысленным путешествием по ведущему в никуда туннелю, но парочка субъектов явилась за ней: безупречный Симон в сшитом по мерке смокинге и Бивен, выпирающий из своего.
Она вытерпела гнетущее выступление Гюнтера Филица, в своем прикиде под Лолу-Лолу похожем на последнего аристократа мира, разрушенного развратом и цинизмом, — мира, который пороки и высокомерие сгубили изнутри.
Невысказанный посыл Бивена был понятен: с подобным супругом кто мог обрюхатить Грету? Тот же вопрос возникал и с остальными тремя Дамами.
Прежде чем открыть дверь гримерки, Бивен ударил кулаком в ладонь (он уже надел перчатки).
— Сегодня играем по моим правилам.
В его лице не было ни малейшей женственности. Скорее внутренняя драма грустного паяца. Трагическое лицо, неспособное вызвать смех и слишком жалкое, чтобы вызвать слезы. Под правой бровью тушь подводки потекла, в точности как черная слеза клоуна.
— Эй, — бросил Гюнтер голосом, похожим на звук фагота, — что случилось?
Толстые губы перечеркивали его узкое лицо, делая их обладателя похожим на моллюска, расширяющийся книзу нос обрамляли две глубокие запудренные горькие складки. Обведенные карандашом и тушью глаза казались утонувшими в орбитах.
Бивен пропустил Симона и Минну, после чего закрыл за своей спиной дверь.
— Мы пришли принести тебе соболезнования, Филиц.
— Что это все значит?
Бивен вытащил свой гестаповский жетон и тут же убрал его обратно. Прочесть, что на нем значилось, было невозможно. Но сообщение дошло.
— Это
Центральное управление рейха по борьбе с гомосексуализмом и абортами, созданное в середине тридцатых годов, было кошмаром берлинских артистических и литературных кругов. Начиная с 1936 года гонения на педерастов усилились по инициативе Гиммлера, который питал к ним особую ненависть — прежде всего как к извращению природы, а также как к препятствию на пути воспроизводства арийской расы.
Если эта команда брала кого-то в оборот, его ждало немедленное устранение из общества. В лучшем случае вы теряли все и ваша жизнь рушилась. В худшем — концлагерь или кастрация на дому непосредственно во время неожиданного визита.
— Вы не знаете, с кем имеете дело, — властным тоном заявил Филиц, выпячивая грудь.
С его клоунским гримом поза не слишком впечатляла.
— Я расскажу фюреру и…
— Оставь нашего любимого фюрера в покое. У него сейчас и других дел хватает.
— Вы… — начал было Филиц, вставая.
Одной рукой Бивен усадил его обратно.
— Знаешь, мы с присутствующими здесь друзьями подумали, что у тебя странная манера носить траур.
— Мое горе касается только меня.
— Твое горе? У тебя жену только что искромсал какой-то сумасшедший садист, а ты в маскарадных тряпках выделываешься перед толпой гомиков?
Бивен положил ему руку на пах и сжал гениталии. Филиц заорал. Гестаповец ткнул его лицом в открытую пудреницу.
Мужчина вцепился в трюмо, и Минна увидела на его руке перстень с печаткой — камень, на котором был выгравирован герб семьи Филиц.
Бивен приподнял его лицо: под слоем пудры было видно, как кожа ряженого краснела на глазах.
— Слушай меня хорошенько,
Филиц закашлялся, потом срыгнул розоватую желчь. Помада потекла по уголкам его губ, обрисовав разверстую рану.
— Ответишь на наши вопросы — и мы исчезнем через пять минут. Упрешься рогом — и окажешься в гестапо, где получишь свой кайф от дубинок в жопе.
Бивен как бы нежно погладил его череп.
— Поверь, розовый бутончик, тебе это очень пойдет.
Минну мутило, и в то же время ее восхищало то извращенное мастерство, в котором Бивен оказался настоящим экспертом. Мастерство жестокости и унижения. Мастерство бьющего слова и попадающего в цель удара. Каждый слог подрубал основы человеческого достоинства.
Как психиатр, Минна с интересом отслеживала психическое состояние Бивена. Нечто вроде выпадения осадка в химической реакции. В глубине души эсэсовца кристаллизовалась смесь отрицательной энергии, ненависти, жестокости. Обратная сила, токсичная и разъедающая.
Филиц только пролепетал:
— Вы не знаете, кто я…
