Симон снова отправился в ванную. Вымыл руки и лицо, постарался стереть следы рвоты с галстука — тщетно. Все это напомнило ему: отныне у него один-единственный костюм, тот, что на нем, и у него больше нет дома.
Он вернулся в спальню и увидел, как Бивен водит махровым полотенцем под спиной Минны. По всей видимости, она снова помочилась в постель. Краус молился, чтобы у нее не осталось воспоминаний об этом приступе.
Она заснула. Симон взял стоящий у туалетного столика стул, развернул его и уселся. Только теперь он обратил внимание на обстановку.
Это была спальня немецкой девушки, но не в классическом варианте. Минна фон Хассель несколько лет назад мечтала не о балах и не о прекрасных принцах. Она развесила на своих стенах афиши мрачных спектаклей, экспрессионистских фильмов, конференций по психиатрии, французской литературе или истории анархии — всему тому, что было в ходу до 1933-го. Он также заметил на полках книги по медицине и философии, а рядом — поэтические сборники. И еще старые плакаты, призывающие на демонстрации
Его взгляд вернулся к неподвижно лежащей молодой женщине. У нее было тело гимнастки, маленькие выпуклые лягушачьи ягодицы и широкие худые плечи. Внезапно перед его глазами вместо недокормленной женщины с землистой кожей в грязной ночной рубашке возникла избалованная малышка, всячески опекаемая дочка богачей, бегущая по парку в платье с оборками и пышных панталончиках.
Девочка смеялась на берегу реки, а ее отец или мать, не важно, хватали ее за руки и начинали кружить, кружить над солнцем и яркой травой. Вдруг ее отпускали, она больше не смеялась, она погружалась в реку. Ничего не понимая, она, барахтаясь в бурных водах нацизма, смотрела, как удаляются ее родители, как истаивает обещание вечного счастья…
Та девочка теперь превратилась в молодую женщину у последней черты, лежащую в загаженной постели. Она стала этим ничтожным созданием, пропитанным алкоголем и наркотиками, которое тщилось спасти других, хотя не могла спасти даже саму себя…
Плитки шоколада. Брецели. Цельнозерновой хлеб на дрожжах. Сушеные сморчки. Маринованные корнишоны. Балтийская икра. Тыквенное масло. Консервированная красная капуста. Баночки с черничным вареньем. Мед из Черного леса…
Бивен не верил своим глазам. Он только что проснулся и, сунувшись в первый попавшийся кухонный шкафчик, обнаружил пещеру Али-Бабы. Сейчас, когда Германия вступила в войну и еда уже отпускалась по карточкам, здесь нашлось бы чем прокормить полк тонких гурманов на протяжении многих недель…
Бивен утратил привычку есть. Дома у него не было плитки, а бурда, которой кормили в гестапо, больше напоминала месть евреев. Заранее облизываясь, он аккуратно открыл баночку меда и вдохнул запах. Ему показалось, что все его вкусовые органы стали такими же тягучими и маслянистыми, как эта янтарная субстанция.
— Я тебе не помешала?
Франц чуть не выронил банку. У него за спиной стояла Минна, только что из-под душа, воскресшая, одетая, с еще влажными волосами. К ней вернулись краски — щечки цвета алой розы навевали на мысль, что она всю ночь занималась любовью.
Он недоверчиво указал на содержимое шкафа:
— На какой планете ты живешь?
— На планете моих родителей. Угощайся. Не стесняйся. Мне привозят ежедневно.
— А продуктовые карточки?
— Фон Хассели такого слова не знают.
Он еще раз глянул на забитые полки.
— И ты все это съедаешь?
— Даже не прикасаюсь. Ты же прекрасно знаешь, я питаюсь тем, что льется. А мой дворецкий через два-три дня тихонько прибирает к рукам все поставки.
Она подошла к плите и поставила кипятиться воду. Точными экономными движениями — сразу видно, что она у себя дома, — она принялась перемалывать зерна кофе в старинной кофемолке.
— Как ты себя чувствуешь?
— Опустошенной.
— Это было тяжело.
— Особенно для меня.
Бивен открывал ящики в поисках ложечки.
— Вон там, — сказала она, указывая на самый дальний.
Он нашел, что искал, и без промедления попробовал мед. Это было так потрясающе сладко, что у него подкосились ноги и он упал на стул. Минна теперь колдовала с компрессионной кофемашиной, больше похожей на агрегат алхимика.
Не торопясь, она налила им по чашечке кофе, аромат которого мгновенно вернул его в забытые времена, проведенные на ферме, к кофе его матери.
— Во всяком случае, — заметил он смягченным от меда голосом, — у тебя больше нет алкоголя в крови.
— В крови нет. А вот в голове…
— Этого при обследовании не будет видно.
