Вестибюль. Ее сразу же поразила царившая здесь радушная атмосфера. Белые стены, натертый паркет, маленькая конторка с цветами. Здесь был настоящий роддом, который даже не пах ни дезинфицирующими средствами, ни лекарствами. Скорее смесью молока, печенья, распустившихся бутонов.
Единственная тревожная нота — висящий на стене повелительный лозунг в строгой раме, написанный готическими буквами: ИСТИННЫЙ СМЫСЛ ЖИЗНИ В ТОМ, ЧТОБЫ ИМЕТЬ МНОГО ДЕТЕЙ. КАЖДАЯ НЕМЕЦКАЯ ЖЕНЩИНА ДОЛЖНА ПОДАРИТЬ РЕБЕНКА ФЮРЕРУ. ПЛОДОВИТОСТЬ — ОСНОВА ОСНОВ…
— Приемная в конце коридора.
Минна невозмутимо проследовала туда, рассеянно поглядывая на другие картины на стенах — мать, бегущая с детьми на фоне гор,
KINDER
KÜCHE
KIRCHE
Дети, кухня, церковь… Формула родилась не вчера: говорили, что она принадлежит кайзеру Вильгельму II. Нацисты взяли ее на вооружение, не слишком настаивая на третьей составляющей, церкви. Коричневый дом с прохладцей относился к религии, если только богом не считался фюрер, разумеется.
В приемной Минна нашла себе кресло и оглядела присутствующих. Истинный букет весенних, улыбающихся цветочков, полных росы и пыльцы. Все они были крепкими блондинками с приятной внешностью. Женщинами, рожденными под знаком энергии и простодушия.
Со своей физиономией цвета серой древесины и тревожным взглядом Минна выглядела здесь отбросом, гадким утенком. Она еще больше сгорбилась в кресле и опустила глаза, избегая контакта с этим слишком самодостаточным — или маточным, она уже не знала — сообществом.
— Вы на каком месяце?
Соседка обратилась к ней с искренней улыбкой. Величественная блондинка с мощным бюстом и широкими плечами под легкой накидкой. Ее огромный живот напоминал тыкву, возложенную на оборки юбки.
— Я не беременна.
Брови женщины поползли вверх. Она была похожа на Бригитту Хельм из «Метрополиса». Ее щеки были испещрены мелкими блестящими прожилками, и Минна, пребывавшая в нелучшем расположении духа, решила, что они похожи на нацистские руны.
— Нет? — Та в конце концов хихикнула. — Вы просто пришли немного оглядеться?
Женщина казалась веселой и легкой, несмотря на выпирающий живот. Смеясь, она ворковала; глядя на вас — вращала зрачками.
Минна решила, что чем провокационнее, тем лучше — в сущности, таков и был ее единственный способ общения:
— Я решила не дожидаться вызова. И пришла, чтобы меня оплодотворили.
Совершенно не смущенная, та продолжала улыбаться.
— Да, я слышала, что они предлагают такого рода содействие, — бросила она заговорщицким, почти игривым тоном.
И снова заворковала. Девица была действительно симпатичная, при условии, конечно, что вы любите эдельвейсы на богатырских плечах.
— Чего только не сделаешь, чтобы послужить Гитлеру! — добавила Минна.
Та снова засмеялась, но тут дверь открылась.
Та с трудом поднялась на ноги, бросив Минне:
— Тогда удачи.
— Вам тоже.
Минна осталась с остальными беременными; все они как одна были надушены и одеты в воздушные платья. Они не пропустили ни слова из их разговора, но, будучи сдержаннее, не осмелились вступить в диалог.
Что до элегантности, она приложила усилия. Кремовое льняное платье, плетеная шляпа-клош с широкими полями. Перчатки в тон сумки, все в тех же палевых оттенках бежевого, как и сандалии на ремешках.
Почувствовав то ли внезапно подступившую ломку, то ли страх, она подумала о Симоне и Бивене, которые терпеливо несли вахту снаружи, на приличном расстоянии от клиники. Они обещали непременно ее дождаться, сколько бы ни продлилась консультация. По неведомым причинам Францу дали выходной, а Симон отныне стал бездельником поневоле.
Спазм в желудке скрутил ее с внезапностью броска гадюки, извивы острых змеиных чешуек прорезали внутренности. Она заерзала в кресле. Пот стекал с нее крупными каплями.
Она могла бы воспользоваться случаем, чтобы наконец-то бросить пить. Но она еще не созрела. Напротив, она долгое время боролась с присущим алкоголикам чувством вины, которое являлось лишь очередным давлением со стороны общества, мещанским неодобрением. Она пила, это плохо, однако она никому не позволит портить ей удовольствие. Уж коли грешишь, делай это в полную силу и не оглядываясь через плечо.
Ее пальцы вцепились в ручку сумочки. Она должна продержаться. Должна сосредоточиться на скрывающемся где-то убийце. Отследить его до этого «Лебенсборн»…
— Фройляйн, прошу вас.
Она осознала, что осталась в приемной одна.
Была ее очередь.
