Он беспрепятственно прошел в ворота благодаря гестаповскому жетону. Охранников тоже наверняка набирали из отбросов СС. Неряшливые, покрытые шрамами молодчики, ошалевшие от солнца и выпивки, они, казалось, в полудреме ждали, пока их сменят.
Он двинулся по первому проходу. Доски, покрышки, железяки. Повсюду мусор и нечистоты. Давящая атмосфера упадка и безнадежности. Лагерь побежденных, где выживали без всяких иллюзий. Ничего общего с его детскими воспоминаниями о цыганских станах, где все орали, пели, смеялись, где под грязью и рухлядью скрывалась горделивая спесь.
Он бросил имя Тони нескольким семьям. Ему отвечали жестами, объясняя дорогу на романи[171], но он не был уверен, направляют ли его по верному пути или надеются окончательно запутать.
Добрых четверть часа он шел по набросанным доскам, позволявшим не завязнуть в торфе, и в результате заблудился в лабиринте кибиток, смуглых физиономий и хилых костерков. По дороге он отмечал отдельные детали: золотые украшения, вплетенные в женские волосы, резной орнамент деревянных повозок, скрипки, тамбурины, медведи — весь скарб бродячего балагана, теперь поставленного на прикол.
— Хо-хо-хо, братец, ты как здесь?
Бивен обернулся и прямо перед собой обнаружил Тони с его черными сланцевыми глазами и физиономией бешеной собаки. Как и у всех здешних мужчин, черты его лица выглядели так, словно какой-то художник в ярости и горечи набросал их угольным карандашом. Только торчащие усы придавали ему добродушия — ровно столько, сколько требовалось, чтобы втереться в доверие к гадже[172] и ловчее облегчить их кошелек.
Но сейчас перед ним стоял новый Тони — ничего общего ни с мотком проволоки, прикрученной к трупам, ни с той окровавленной грудой тряпья, которую Бивен увидел в подвале гестапо. Это был Тони, разодетый с головы до пят, — штаны с очень высокой посадкой, бабский платок, нож за поясом. Он отлично выглядел, этот Тони, в своей рубашке с серебристыми узорами.
— Я пришел задать тебе пару вопросов.
— Хочешь ракии, кореш?
— Спасибо, обойдусь.
— Кофе?
Бивен принял приглашение. Он невольно все еще разглядывал увязающее в жидкой грязи окружение. У него было ощущение, что он попал на самое дно нищеты, где безнадежность витала повсюду и нигде, растворяясь среди повозок и лиц.
— Нехреново мы устроились, приятель?
Невозможно понять, шутит он или и впрямь полагает, что им удалось не так уж плохо справиться с ситуацией. Тони метнул взгляд — который был приказом — женщине, чье испещренное морщинами лицо напоминало то ли илистые отложения, то ли растрескавшуюся землю.
— А пока готовят кофе, я тебе тут все покажу, умник.
Бивен пошел за ним следом. Удерживая равновесие на перекинутых досках, они протиснулись между двумя кибитками. Приходилось переступать через лужи, блестящие, как разбитые зеркала, обходить отбросы и старые покрышки, устилавшие их путь подобно кучам падали.
— Это ловари и тшурари[173], — пояснил Тони. — Это все наши, приятель. Мы продаем коней, ухаживаем за ними, тут мы лучше всех. Потому у нас кибитки, кореш. Кибитки — это рома.
Как ни странно, эсэсовцы не реквизировали лошадей. Немцы словно забыли про цыганские семьи, брошенные здесь после 1936-го.
Бивен расплывался в улыбке в ответ на каждое приветствие. Для барышников ловари выглядели довольно странно. Двубортные костюмы, залоснившиеся от долгой носки, брюки со стрелками, большие отложные воротники. Гангстерское щегольство со всеми атрибутами любителей поиграть ножом — серьги в ушах, кольца, цепи…
— Идем покажу чё-т другое.
Они покинули скопление кибиток и вышли на поляну, заставленную палатками из плотного залатанного полотна в черно-красную полоску.
— А это кэлдэрары[174].
Здешние мужчины носили длинные бороды и маленькие колпаки. Их грудь была украшена кучей ожерелий. У всех женщин на голове были повязаны красные платки, из-под которых спадали две блестящие косы, напоминающие четки из черных жемчужин.
— Почему у них зеленые ладони? — спросил Бивен.
— Это из-за
Они покинули бивуак и направились к покрытым сероватым полотном возкам. Боковые стороны кибиток были украшены бахромой и завитушками в арабском стиле. Ну, по крайней мере, Бивен так представлял себе этот стиль… Здешние женщины были одеты в черное, а мужчины с лицами цвета коры акации носили пышные усы под шляпами с широкими полями.
— Синти[175]. Ну или мануш, коли тебе так больше по вкусу. Они с юга. Мы ничё не понимаем в их трепе. Как есть дикари. Ваще не женятся, ни в жисть. Мужик крадет бабу, и точка. А опосля всегда баба командует, братец… Грю ж, дикари.
Бивен приехал сюда не для того, чтобы составить перепись всех каст в лагере. Тони вроде почувствовал, что его гость сыт по горло. Он хлопнул Бивена по плечу и отправился туда, откуда они пришли. По дороге гестаповец все же решился задать вопрос:
— Почему здесь столько женщин и детей?
