Обещания богов полностью

Тони коротко хохотнул, почти так же весело, как если бы воткнул перо кому-то под ребро.

— Приятель, год целый, как они все ездют и мужиков забирают.

— Куда их увозят?

— В трудовые лагеря. Они говорят, мол, труд делает свободным, братан. По мне, пусть подавятся такой свободой. Подыхать на камнях, когда от тебя одни кости остались… — Он сплюнул в грязь и утер рукавом рот, искривленный презрительной гримасой. — И с черным треугольником на груди, да пошли они.

Таким знаком СС помечало маргиналов, асоциальные элементы. Бивен видел приказы о переводе в Ораниенбург-Заксенхаузен. Формулировка была совершенно недвусмысленной: «Устранение посредством работы».

Рядом с кибиткой Тони вокруг костра расположилась небольшая компания. Изгвазданный в глине пожилой мужик, сидя в продавленном кресле, сосал кусок сахара, время от времени обмакивая его в алкоголь. Другой раздувал маленькие мехи, наконечник которых поддерживал огонь в очаге. Малыши толкались и переругивались у котелка, поедая его содержимое руками и вытирая пальцы о волосы.

Бивен заметил одну тронувшую его деталь: девочки-подростки где-то раздобыли краску и теперь наносили ее на ногти с помощью стебельков сухой травы.

— Здесь наша kumpania.

— То есть?

— Наша семья, приятель. Братья, двоюродки, дяди, все такое.

— А как с другими? С медниками? С манушами? Не ссоритесь?

— Это рома, приятель. Это рома…

— А что такое рома?

Тони движением факира отставил ногу, развел ладони и вытаращил глаза:

— Рома — это когда все руки в твоей руке. Странники — они все братья, друган. Эт наша жизнь, наша правда: мы люди…

Высказавшись, он устроился на перевернутом ящике, замкнув круг у очага. Дети по-прежнему орали, сосавший сахар понемногу задремывал. Бивен поискал, на что бы присесть, — никакой возможности. Тони со всей силы пнул ногой того, кто задремал. Тот покатился в грязь, поднялся и, ворча, поплелся прочь.

Бивен занял его место в кресле, просевшем на добрые двадцать сантиметров под его весом.

Появилась морщинистая женщина с кофейником в руке. Ее черты казались выгравированными на темной коже. Губы словно перерезали лицо, обведенные черным карандашом глаза выделялись на нем двумя глубокими дырами.

Она подала им кофе по-турецки в латунных стаканчиках. Каждое ее движение сопровождалось волшебным восточным треньканьем. Серьги, ожерелья, а главное — золотые побрякушки, вплетенные, как и у других, в волосы.

Бивена это покорило. Во всей здешней грязи и нищете до сих пор теплилась неистребимая любовь к тому, что блестит. Все должно посверкивать и подрагивать. Их стремление к роскоши и элегантности выражалось в этих жалких безделушках, выставленных напоказ — вплоть до золотых зубов — и резко контрастирующих с их смуглой оболочкой.

Кокетство сороки-воровки.

— Лады, — бросил Тони, отпив глоток черной жидкости, — чё там у тебя за вопросы?

— Когда цыган убивает, он всегда снимает с жертвы обувь. Так ты мне сказал в прошлый раз.

— Мож и есть рома, которые так не делают, приятель, но ловари по эт сторону Дуная, они только так. Чтоб, значит, призрак, ну мулло, не смог вернуться в их сны.

Бивен вздрогнул при последнем слове.

— Почему в сны?

— Сны, приятель, эт владения мулло. Когда кто-то умирает, он всегда возвращается, когда ты спишь. Потому его имя и дают малышу. Тогда он не может вернуться. Но если ты кого убиваешь… тут дело другое. Штука с именем не проходит. Лучше тебе снять с него башмаки.

Мраморный человек. Он, наоборот, появлялся в сновидениях жертв. Связь с цыганами?

Бивен покачал головой: бред какой-то.

— Представь, что один из Zigeuner начнет убивать женщин из высших нацистских кругов, что ты на это скажешь? — для очистки совести спросил он.

Тони сплюнул на землю.

— Точняк не пойду плакать на их могилы.

— Понятно, но сам убийца, цыган, с чего бы ему это делать?

Тот без колебаний ответил:

— Чтоб отомстить, приятель.

— Отомстить за что?

Тони захохотал — у него были белоснежные зубы, зубы гепарда.

— Братан, а чё, сам не сечешь?

— Нацисты обращаются с вами как с собаками, согласен, но с чего ополчаться на женщин? Почему бы не попытаться убить кого-то из высокопоставленных нацистов? Например, главу Управления по расовой гигиене?

Тони наклонился, опираясь руками о колени. Поднял из грязи ветку и ткнул ею в сторону Бивена.

— Эти женщины, приятель, мож, у них есть то, чё у нас украли.

— Что?

— Они могут делать детей, братец.

Инвалиды, носители наследственных заболеваний, асоциальные элементы (а они, с точки зрения членов НСДАП, также страдали врожденной болезнью) — все они подвергались стерилизации.

И Zigeuner были в первых строках списка.

— Братец, — продолжил Тони, — ты должен кой-чё понять: нас убили, но оставили жить. Нам залезли в живот, но мы по-прежнему здесь. Каждый день мы должны проживать это, братец, нашу смерть, нашу сушь. Если ты не даешь рому иметь детей, приятель, это как перекрыть ему дорогу. Нет будущего, приятель, только смерть каждое утро.

Адлонские Дамы были беременны, когда их убили. Из них вырвали зародышей. Жест ярости, исступления, отчаяния.

Неожиданно Бивен спросил: