Клубы дыма принимали все более отчетливые очертания. Она вылезла из тачки, спрятав бутылку коньяка в складках пледа. Сложив руку козырьком, она вглядывалась в даль, ожидая, что́ же вынырнет из облака.
С удивлением увидела мотоцикл с коляской, «БМВ R12», военная модель, уже не первой молодости. Сначала она запаниковала: нагрянуло гестапо. Но, вглядевшись получше, поняла, что ни на водителе, ни на пассажире нет военных касок. Наконец они оказались в нескольких десятках метров, надвигаясь в грохоте мотора и дыме.
Один выключил двигатель, другой с трудом выкарабкался из коляски мотоцикла. Это был коренастый человек, ростом не более метра шестидесяти пяти. Он снял мотоциклетные очки и кожаный шлем. Как и на водителе, на нем был длинный черный плащ, что явно не предвещало ничего хорошего, — один из любимых прикидов гестапо.
Пока опадала пыль, человек стянул свою кожаную сбрую, сложил ее и запихал поглубже на пассажирское сиденье. На нем был военный китель, не сходившийся на животе, брюки для верховой езды и побелевшие от пыли сапоги. Он осторожно нацепил маленькие очки с диоптриями и направился к ней.
Мужчина шагал как бычок — косолапя, ссутулившись и опустив голову, словно тащил ярмо. Лет пятидесяти, с животиком, наетым свининкой с капустой, он был рыжим и выглядел непробиваемо жизнерадостным.
В своих круглых, как стеклянные пузырьки, очочках он напоминал персонаж детских книжек. Морковного цвета веселая пухлощекая физиономия, обрамленная широкими бакенбардами, а посередине — шишковатый нос, заканчивающийся забавной бульбочкой более темного, почти фиолетового цвета.
Он замахал ей, будто они были хорошо знакомы, и расплылся в улыбке от уха до уха:
— Фройляйн фон Хассель!
Она двинулась вперед нетвердым шагом — с коньяком она явно переборщила.
— Это я.
Он выбрал крепкое долгое рукопожатие, странный жест для военного, пусть даже расхристанного. По нынешним временам обычно приветствовали, вскидывая руку так, что едва не выворачивали плечо.
— Я профессор Эрнст Менгерхаузен.
— Чем могу быть полезна?
Ее вялая рука была зажата в лапе зверя. Теперь этот тип стоял всего в нескольких сантиметрах от нее. За стеклами очков его черные быстрые глазки напоминали арбузные зернышки.
— Я руковожу комиссией по гигиене и этике госпиталей рейха.
— Я не знаю, что это за комиссия.
Мужчина отступил и, подобно Минне за минуту до этого, сложил ладонь козырьком, словно чтобы лучше разглядеть ту груду развалин, которую она упорно именовала «институтом».
— Нам поручили проверить санитарные условия в госпиталях Бранденбурга.
— Вы… психиатр?
— Вовсе нет, — прыснул он. — Гинеколог и акушер!
— Не вижу связи с…
— Все очень просто. Мы начали с акушерских служб в государственных больницах и частных роддомах. Теперь власти рейха доверили нам инспекцию других заведений.
Минна совершенно протрезвела. Она всегда страшилась подобных визитов. Было немыслимо, чтобы ей позволили делать в этой дыре все, что она пожелает. Они закроют Брангбо.
Рефлекторно она бросила взгляд на водителя мотоцикла, который курил, прислонившись к своему агрегату. Настоящий амбал, вроде телохранителя, но с интеллигентным лицом, в прозрачных очках и с аккуратно зачесанной набок прядью. Оба гостя были странными.
— Вы… вы хотите войти?
— Благодарю вас, нет. Полученные нами отчеты вполне исчерпывающи.
— Отчеты?
— В основном от родственников душевнобольных.
Минна сдержала ругательство: ее, которая из кожи вон лезла, чтобы обеспечить пациентам достойное существование, и каждый день принимала хнычущих родственников, в качестве благодарности заложили, как вульгарную торговку сигаретами на черном рынке.
Менгерхаузен по-прежнему улыбался. Его густая шевелюра и внушительные бакенбарды пенились вокруг его физиономии, как светлое пиво.
— Не стоит разочаровываться в людях, — самым добродушным тоном утешил ее он. — Родственники всегда неблагодарны. Они никогда не видят, что стакан наполовину пуст.
В ее случае стакан давным-давно разбился, и этот человек прибыл объявить ей, что у нее осталось несколько дней, чтобы подмести осколки.
— Я привез вам фотографии, — добавил он, доставая из-под мышки пыльный портфель.
Сначала он тщательно отряхнул клапан, потом подул. По мере того как проступал натуральный цвет кожи, Минна поразилась его сходству с шевелюрой прибывшего.
Он запустил руку внутрь и вытащил из портфеля пачку снимков. На них было величественное здание в барочном стиле где-то в пустынной сельской местности.
— Замок Графенек! — пояснил он. — Недалеко от Гомадингена, в Верхней Швабии.
— И что? — холодно поинтересовалась она.
— Меня к вам послало само Провидение, Минна. Я ведь могу вас так называть, правда? Вначале замок использовался как центр приема инвалидов, но мы его целиком перестроили, чтобы он мог принять новых пациентов.
— Каких именно пациентов?
Менгерхаузен подбородком указал на обветшалую стену, все проемы которой были словно украшены живыми гаргульями — сумасшедшими, которые тянули шею, пытаясь разглядеть через решетки, что происходит.
— Душевнобольных!
