Симон рассмеялся. Этот поэт вместо гвоздики вдел в петличку орхидею. На блестящей бордовой ткани чувственный цветок смотрелся как нечто смертоносное.
— Я схожу принесу тебе, — бросил он, прокладывая дорогу сквозь толпу.
В двадцатых годах Берлин был европейской столицей искусств, мюзик-холла и распутства. Нигде больше не скопилось столько гениев, кабаре и борделей. И все это несмотря на нищету и царивший хаос. Государственные перевороты и голод сыпались градом, но стоило наступить ночи, и город заходился в конвульсиях, попутно пренебрегая всеми нормами морали.
В свои студенческие годы Симон еще застал конец той эпохи. Сегодня все смел национал-социализм, и ночные герои вернулись в свои логова.
Но затушенные очаги еще тлели…
А потому на Ноллендорфплац, в квартале Шёнеберг, еще таились несколько темных искорок. Например, гомосексуальный клуб «Нахтигаль» держался на плаву (один дьявол знает как), укрывшись в тени линии метро, идущей над площадью.
Его хозяин, Вилли Беккер, достоин отдельного рассказа. Танцовщик, актер, писатель, он также был гомосексуалом, наркоманом, сутенером и мошенником. Когда-то он познал успех в литературных кабаре, играл в фильмах ужасов, танцевал в куче спектаклей, публиковал стихи в заумных журналах, прежде чем стать импресарио Аниты Бербер, знаменитой артистки, которая любила танцевать голой везде, где ей только приходило в голову, и кончила тем, что умерла в нищете, пропитавшись до мозга костей алкоголем и кокаином.
Легенда гласит, что Вилли, пьяный, как свинья, и чахоточный, как поэт, явился на ее похороны полуголым и рыдал под дождем с цветком в зубах. В те времена Берлин умел произвести впечатление…
Но зачем малыш Симон притащил нынче свою бледную смазливую мордашку в это сумеречное кабаре? Потому что после смерти Аниты Бербер Вилли нашел себе новую компаньонку в лице Лени, тоже танцовщицы-малолетки, но не менее раскованной. На пару они наверняка общипали немало богатеньких обывателей, пока Лени не сорвала крупный куш — банкира Ганса Лоренца.
По сей день эти две ночные птицы оставались напарниками, и к гадалке не ходи, именно старый банкир финансировал клуб чахоточного.
— Вот, ваше величество, — шаркнул Вилли, ставя перед Симоном стакан. — «Космо», приготовленный с особым старанием для нашего почетного гостя!
Его большие совиные глаза впились в Симона, который инстинктивно втянул голову в плечи.
— Спасибо.
— Каким ветром тебя занесло, моя птичка? Решил сменить ориентацию?
— Хотел узнать, как Лени.
— Я ее давно не видел, мы поругались.
— Из-за чего?
— Из-за мужика с минетом, то есть с лорнетом.
— А ты будь выше этого, — посоветовал Симон. — В Берлине каждый выживает, как может, и Лени еще не так плохо выкрутилась.
— И все же этот банкир… У него пиписька наверняка не больше потертого пфеннига.
— Может, Лени такие и нравятся.
Симон отпил глоток. Джин, «Куантро», лимонный сок, клубничный сироп… В итоге та еще бурда.
На сцене появились музыканты. Саксофон, контрабас, гитара, тарелки. Артисты — всем за сорок — были в форме гитлерюгенда. Коричневые рубашки, красные нарукавные повязки со свастикой, пояс с орлом на пряжке, короткие штаны и высокие гольфы.
Ничего не скажешь, Вилли не из пугливых. По нынешним временам такие шутки могли поставить вас прямиком перед расстрельной командой.
— Побереги нервы, — улыбнулся хозяин заведения, заметив тревожное выражение на лице Симона. — Половина
«Нахтигаль» действительно был одним из редких мест в Берлине, где можно было забыть о море свастик и бандитских мордах эсэсовцев.
— Значит, от нее никаких новостей? — вернулся к прежней теме Симон.
— Нет.
— Как давно?
— Примерно с неделю. — Вилли вдруг нахмурился — что было трудно заметить под слоем черной карандашной подводки. — Мне пора беспокоиться?
— Вовсе нет. Просто она не пришла на последний сеанс.
Симон снова пригубил розовую жидкость. Вилли был совершенно прав: бабское питье. Слишком сладкое, а под конец и вовсе отвратительное.
— Ей наверняка надоело рассказывать тебе скабрезные истории, да еще и платить под занавес. Что-то неладно с психоанализом. Когда идут в театр, то раскошеливается зритель, а не актер.
Симон добродушно покачал головой — если бы он записывал все нападки, которым подвергался при нем метод Фрейда, у него уже скопилась бы целая библиотека.
— В любом случае я все же хотел бы ее повидать. Как друг.
— Надо же. Легки на помине…
Вилли заметил новых клиентов, только что откинувших тяжелую черную бархатную занавесь, перекрывавшую входную дверь.
— Извини меня. Я должен заняться Коричневым домом.
Симон проследил взглядом за Вилли и узнал — или ему так показалось — важных шишек нынешнего режима. Физиономии, которым регулярно отводились страницы таких газетенок, как
Вилли крикнул ему, перекрывая шум:
