Перед ней стоял Карл Яновиц. Немногие оставшиеся волосы по-прежнему облачком вились у него над головой, напоминая сахарную вату. Из светлых они стали седыми, но вид имели тот же: легкая дымка над шишковатым черепом. Ниже — округлые черты, перечеркнутые густыми властными усами.
Он не двигался, сдвинув ноги и заложив руки за спину. Форма казалась ему тесной, словно осталась с былых времен, когда он весил на несколько килограммов меньше. Со своими позолоченными пуговицами и лакированными сапогами он походил на оловянного солдатика, которому дали молотком по голове.
— Вы… вы помните меня?
Его улыбка больше смахивала на задравшийся ремешок от фуражки.
— Здесь не часто видишь женщин. Что за история с заключенным, которому понадобился психиатр?
— Мне срочно надо было вас увидеть. Вот я ее и выдумала.
— Да ну, срочно? — повторил он сухо, но задумчиво.
Мужчина казался сплющенным. И не только своей одеждой, но и дисциплиной, тюрьмой, годами надзирательства. Такое впечатление, что он превратился в собственного тюремщика.
— Кофе? — предложил он, вытаскивая наконец руки из-за спины.
В руках у него были пивная фарфоровая кружка с оловянной крышкой и два стаканчика для рома. Разнородный набор наводил на мысли об обысках, которые надзиратели обычно устраивают в камерах.
— С удовольствием.
Они дружно уселись, и Яновиц разлил кофе. На фарфоровой кружке были изображены мужчина в коротких штанах и женщина в фольклорном костюме, ее большие груди вываливались из лифа. Парочка отплясывала лихой
Они молча сделали по глотку кофе, очень вкусного, но густого, как деготь.
— Минна фон Хассель, — повторил он все тем же мечтательным тоном. — Малышка-студентка… — Он поднял глаза, как будто только сейчас осознал, что воспоминание в данный момент сидит прямо напротив него. — И кем вы стали?
— Я теперь психиатр, руковожу клиникой для душевнобольных в Брангбо.
Он издал смешок, затерявшийся в густых усах.
— Я знал, что у вас все получится.
— А вы? — спросила она из вежливости.
— Ну, я… Я по-прежнему здесь, в этой гигантской каталажке. Стены-то остались на месте, а вот внутри все перевернулось с ног на голову.
— Что вы хотите сказать?
Он снова плеснул ей кофе.
— Когда-то плохие парни сидели за решеткой, а хорошие за ними надзирали. А сегодня все наоборот.
Яновиц явно считал себя неуязвимым для любых нацистских наездов. Свою вакцину он прикрепил себе на грудь. Железный крест, ярко блестевший как одинокая звезда на темной ткани кителя.
— Юная дама, — заговорил он после недолгой паузы, — время уже за полночь. Вы же не потащились в такую даль, только чтобы узнать, как у меня дела. Так чего вы хотите?
— Я приехала узнать про одного из ваших заключенных. Про Альберта Хоффмана.
— Я знаю минимум двоих с таким именем, и только в этом секторе.
— Он был приговорен в тысяча девятьсот тринадцатом за убийство.
— В тысяча девятьсот тринадцатом? Мафусаиловы времена! Я здесь еще даже не работал.
Да, история, с которой приехала Минна, имела место двадцать шесть лет назад, а с тех пор случилась Большая война, Веймарская республика, национал-социализм…
— Я говорю об очень опасном преступнике. Тогда его арестовали за убийство двух молодых женщин.
— И не приговорили к смерти?
— Он был несовершеннолетним. И получил двадцать лет.
Она наклонилась к нему. Начало было не самым удачным, но этот покрытый пластиком стол и витающий в воздухе запах мастики вдруг показались ей теплыми, успокоительными — и вестниками надежды.
— Послушайте, герр Яновиц. У меня есть основания полагать, что Хоффман убил снова. Совсем недавно. И в то же время он, кажется, участвовал в Большой войне.
— Как это?
Она откинулась на стуле и развела руками:
— Я рассчитывала, что это вы мне объясните.
Яновиц опустил голову. Его подбородок, упершись в ворот, пошел складками, как шелковая драпировка. Вся поза выдавала глубокое раздумье, но еще, следует признать, привычную дремоту старого доброго тюремщика.
— Подождите меня здесь, — наконец сказал он, поднимаясь.
Он удалился подпрыгивающей походкой, и Минна опять осталась одна в голой холодной коробке. Ожидая стойкого солдатика, она снова оглядела обстановку и заметила, что здесь чисто, даже безукоризненно чисто. Сам этот факт наполнил ее грустью: даже узники нацизма жили в лучших условиях, чем ее собственные пациенты.
— Вы были правы, — подтвердил быстро вернувшийся тюремщик.
Он держал на согнутых руках картонную папку, поверх которой лежал небольшой холщовый мешок. Снова устроился напротив Минны, и она сделала над собой гигантское усилие, чтобы не наброситься на папку и не открыть ее одним махом.
— Ваш Альберт Хоффман был мобилизован в тысяча девятьсот семнадцатом, — бросил он, развязывая тесемки дела.
— Как такое возможно?
Яновиц послюнявил пальцы и принялся листать страницы.
