— По-моему, такое не раз случалось. В хаосе боя многие дезертировали или устраивали так, чтобы их считали погибшими. Когда ты в аду, терять тебе нечего.
Симон глянул на гестаповца с некоторым удивлением: подобные рассуждения, да еще с долей сочувствия в голосе, не очень вязались с тем несгибаемым офицером, которого он знал.
Минна порозовела: теперь у нее появился союзник. Бивен поддержал ее, хотя она и чувствовала, что он не совсем объективен.
— Короче, — продолжила она, — он выбрал кого-то приблизительно своих габаритов или же немного похожего на него и поменялся солдатскими жетонами. Комар носа не подточит. Он стал кем-то другим, конечно, изуродованным, но с чистым полицейским досье.
— И что? — спросил куривший с каким-то остервенением Симон.
— А то, что Альберт Хоффман на сегодняшний день разгуливает по Берлину с другим лицом и новым именем.
Симон огрызнулся:
— Это все сплошные россказни. У тебя нет ни единого доказательства, что так оно и было.
— Доказательств у меня нет, но кое-что мы можем выяснить.
Минна встала, порылась у себя в кармане и выложила на стол овальную цинковую бляху.
— Номерной жетон Альберта Хоффмана. С его регистрационным номером и указанием батальона.
— И что?
— А то, что Франц сегодня достал список раненых, с которыми работала Рут Сенестье.
— Все равно ничего не понимаю.
— Нужно сравнить его со списками батальона Хоффмана. Если найдем какое-нибудь общее имя, сомнений нет: это и будет то, которое взял Хоффман, чтобы сменить личность.
Последовало молчание. Минна не была уверена, что мужчины действительно поняли, какую ловкую подмену провернул Хоффман. Он присвоил личность погибшего солдата и был госпитализирован под новым именем. В конце концов он оказался в «Studio Gesicht», где Рут Сенестье в двадцатые годы изготовила для него маску.
Новое имя. Новая физиономия.
— Ладно, — уступил Симон. — Давай делись дальше своими теориями.
— Я не знаю, чем занимался Альберт Хоффман все эти годы, но его стремление убивать проснулось, и ему снова захотелось нанести удар, но в особой маске. В маске Мраморного человека. Вот почему Рут сказала мне, что взяла «опасный» заказ и что ее заказчиком был «дьявол». Альберт Хоффман под новым именем и с переделанным лицом оставался грозным убийцей.
— По-прежнему высосано из пальца, — заключил Симон.
Бивен резко поднялся с кресла:
— Минна права, есть очень простой способ проверить. Возьмем список солдат батальона Хоффмана и сравним с теми, чьи лица «моделировала» Рут. Если всплывет идентичное имя, это наш человек. Парень, погибший рядом с Хоффманом, личность которого тот присвоил…
Минна улыбнулась: она и сама бы лучше не сформулировала. Она не испытывала ни гордости оттого, что откопала этот след, ни раздражения на Симона, который тормозил всеми четырьмя копытами. Она хотела только одного — прищучить эту сволочь. И не важно, кто и как этому поспособствует. Не важно, как потом представят всю историю.
Бивен разглядывал ее своим открытым глазом — второй, казалось, еще спал в ночи.
— Минна, из вас бы получилась устрашающая гестаповка.
— Упаси меня господь. Но ты можешь обращаться ко мне на «ты».
Свидетель этого обмена любезностями Симон Краус возвел очи к небу.
— Ступайте спать, Минна, — еще мягче заключил Бивен. — Вы это вполне заслужили. А мы отправимся в архивы.
Краус, казалось, вынырнул из оцепенения:
— Мы? В какие еще архивы?
— В архивы
Симон Краус переживал кошмар наяву. Сначала эта гордячка подняла его в два часа ночи, взвинченная, как электрон. Потом явился гигант, казалось упивавшийся каждым словом баронессы. Затем бредовая история про серийного убийцу, посаженного в тюрьму, выпущенного, убитого и воскресшего.
Но кошмар продолжался. Теперь он катился в «мерседесе» Бивена, стопроцентно нацистском транспорте, с понатыканными повсюду орлами и свастиками, в направлении округа Кройцберг, где располагался, по словам гестаповца, NSKOV, Национал-социалистический союз помощи жертвам войны. От одной только этой аббревиатуры начиналась мигрень.
Сказать, что он был в плохом настроении, было бы явным эвфемизмом. Когда Минна позвонила в дверь, ему пришлось содрать электроды, датчики пульса и движений глаз, и он даже не успел глянуть на диаграммы. Теперь он не знал, в какой фазе сна она его разбудила, но не помнил ни тени сновидений.
Потом ему пришлось выслушивать их разглагольствования, затягиваясь сигаретой будто кислородом в маске. Что-то в этом расследовании пошло наперекосяк. Мало того, что Минна и он сам захотели принести пользу. Но чтобы Бивен, гауптштурмфюрер гестапо, не нашел себе в помощники никого лучше двух психиатров-маргиналов, без малейшего опыта уголовных расследований, — вот это уже полнейший абсурд. Офицер что-то от них скрывал. Симон был уверен: втихаря Бивен преследует собственные цели…
— Приехали, — бросил тот, постучав в стекло затянутой в перчатку рукой.
