Крупным планом: типичный продукт прогрессивной технологии – маленький монголоид-идиот с заячьей губой. За кадром пение хора.
Вот знак враждебности Велиала –
Мерзость, мерзость;
Вот плод благоволения Велиала –
Нечистоты из нечистот;
Вот кара за послушание Его воле –
На земле, равно как и в аду.
Кто источник всех уродств?
Мать.
Кто избранный сосуд греховности?
Мать.
Кто проклятие нашего рода?
Мать.
Одержимая, одержимая –
Изнутри и снаружи:
Ее инкуб – объект, ее субъект – суккуб,
И оба они – Велиал;
Одержимая Мясной Мухой,
Ползущей и жалящей,
Одержимая тем, что непреоборимо
Толкает ее, гонит ее,
Словно вонючего хорька,
Словно свинью в течке,
Вниз по наклонной
В невыразимую мерзость,
Откуда после долгого барахтанья,
После множества больших глотков пойла
Выныривает через девять месяцев мать
И приносит эту чудовищную насмешку над человеком.
Каково же будет искупление?
Кровь.
Как умилостивить Велиала?
Одной лишь кровью.
Камера переходит от престола к ярусам, где бледные гаргульи голодными глазами уставились вниз в предвкушении экзекуции. И вдруг они разверзают черные пасти и начинают петь в унисон – сначала неуверенно, потом все тверже и громче.
– Кровь, кровь, кровь, это кровь, кровь, кровь, это кровь…
В кадре снова престол. За кадром – бессмысленное, нечеловеческое пение.
Патриарх передает оселок одному из прислуживающих ему архимандритов, берет левой рукой младенца за шею и насаживает его на нож. Младенец взвизгивает и умолкает.
Патриарх поворачивается, выпускает с полпинты крови на алтарь и отбрасывает трупик в темноту. Пение вздымается неистовым крещендо:
– Кровь, кровь, кровь, это кровь, кровь, кровь…
– Увести, – повелительно скрипит патриарх.
Охваченная ужасом мать поворачивается и сбегает по ступеням. За нею спешат два послушника, яростно бичуя ее освященными воловьими жилами. Пение перемежается пронзительными криками. Со стороны аудитории слышится стон – полусоболезнующий, полуудовлетворенный. Раскрасневшись и немного задыхаясь от столь непривычных усилий, послушники хватают другую женщину – на этот раз юную девушку, хрупкую, стройную, почти девочку. Они тащат жертву по ступеням, лица ее не видно. Но вот один из послушников отступает чуть в сторону, и мы узнаем Полли. Ребенка – без больших пальцев на руках и с восемью сосками – подносят к патриарху.
Мерзость, мерзость! Каково же будет искупление?
Кровь.
Как умилостивить Велиала?
На этот раз отвечает весь зал:
– Одной лишь кровью, кровью, кровью, этой кровью…
Левая рука патриарха сжимается на шейке ребенка.
– Нет! Нет! Пожалуйста, не надо!
Полли бросается к малышу, но послушники ее оттаскивают. Под ее рыдания патриарх рассчитанно неторопливо насаживает ребенка на нож, после чего отшвыривает тельце во тьму за алтарем.
Слышится громкий крик. Средний план: в первом ряду зрителей доктор Пул теряет сознание.
В кадре «Греховная Греховных» изнутри. Это небольшое святилище, расположенное вдоль длинного края арены, сбоку от алтаря; оно представляет собой продолговатое здание из необожженного кирпича с престолом в одном конце и раздвижными дверьми в другом. Они сейчас приоткрыты, чтобы было видно происходящее на арене. Посреди комнаты на ложе развалился архинаместник. Неподалеку от него безрогий послушник жарит на угольной жаровне поросячьи ножки; чуть поодаль двурогий архимандрит выбивается из сил, пытаясь привести в чувство доктора Пула, который без признаков жизни лежит на носилках. Наконец холодная вода и несколько хлестких пощечин производят желаемый эффект. Ботаник вздыхает, открывает глаза, уклоняется от очередной пощечины и садится.
– Где я? – спрашивает он.
– В «Греховная Греховных», – отзывается архимандрит. – А это – его высокопреосвященство.
Доктор Пул узнает великого человека и догадывается почтительно склонить голову.
– Принеси табурет, – командует архинаместник.
Появляется табурет. Наместник кивает на него; доктор Пул с трудом встает на ноги, пошатываясь, пересекает комнату и садится. И сразу же особенно громкий вопль заставляет его обернуться.
Дальним планом – главный алтарь, снятый с точки доктора Пула. Патриарх как раз отшвыривает очередного уродца в темноту, а его прислужники бичуют воющую мать.
В кадре опять доктор Пул: он вздрагивает и закрывает лицо руками. За кадром слышно монотонное пение: «Кровь, кровь, кровь».
