— А что говорить? — пожал плечами Борт Арнольдович, пытаясь уйти от того ответа, который от него ждали. — Что говорят в таких случаях? Ах ну конечно! Спасибо, что ты подарила мне сына, я очень взволнован и счастлив. У меня даже нет слов от радости. Не знаю, что еще…
— Эх, ты! — не очень-то огорчилась Нинель. — Лицемер несчастный, я же вижу тебя насквозь!
Она была не в том состоянии, когда что-то внешнее могло всерьез огорчить или обрадовать.
— Ладно, уходи, мы от тебя устали. Все вы, отцы, одинаковы, до всех вас не сразу доходит.
Борис Арнольдович охотно повиновался, его всегда тяготили подобные перемены в семейном положении, ему действительно требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к переменам, а потом и полюбить их. Хотя, конечно, данная перемена была отягощена крушением больших жизненных планов.
Борис Арнольдович ускакал туда, откуда виднелось море, а также проступающая сквозь песок шлюпка, с некоторых пор это было его излюбленное место. Он уединился в укромном закутке среди мощных вечнозеленых листьев и отдался печальным мыслям, которые кружились в мозгу, словно мусор в водовороте.
Без него пришли навестить Нинель ее ставшие взрослыми дочери. Лизавета и Калерия. Мать отчего-то не решилась показать им новорожденного братика, вероятно, она не без оснований сомневалась в том, что они его сразу признают за родню и полюбят. Она, превозмогая слабость, выползла на свет, придерживая свой растянувшийся живот и глядя виновато. Никаких особенно слов для дочерей у нее не нашлось, у них тем более.
— Этот-то где? — спросила одна.
— А! Мешается только! — махнула рукой мать.
— Помогает хоть? — спросила другая.
— Куда денется, — ответила мать.
На том визит вежливости и окончился. И все были этому рады. Нинель — потому что младенец уже начинал просыпаться, дочери — потому что не знали, о чем дальше говорить, и испытывали гадливость из-за ужасного материнского вида, Борис Арнольдович — потому что ему нужно было возвращаться домой, и он пережидал, завидя Лизавету и Калерию издалека. Он к ним негативных чувств не испытывал, Боже упаси, нет, он их, скорее, побаивался, зная, что они видят в нем погубителя материной жизни…
Еще никто не знал, что спустя какие-то неделю-две маленький хвостатый мальчик, которого после недолгого обсуждения нарекут Самуилом, то есть Шмелькой, станет общим любимцем. Сестры простят ему его несвоевременность и станут наперебой осваивать на нем так необходимую им материнскую науку. Борис Арнольдович сделается безропотным человеком на посылках и своей безропотностью несколько смягчит сердца непримиримых падчериц, которые окончательно смягчатся лишь тогда, когда сами станут матерями. Ну а Нинели останется только роль командующего всеми разворачивающимися вокруг делами. Но это через неделю-две…
А в этот вечер по плану мероприятий был любительский спектакль. Нинель, конечно, от мероприятий на какой-то период была освобождена, а Борис Арнольдович — нет. Хотя, само собой, никакие мероприятия ему просто в голову не лезли. Но порядок есть порядок.
— Можно я сегодня буду зрителем, что-то мне неможется? — попросил он режиссера.
— Раз неможется, обратись к своему младшему председателю, а я что… — пожал плечами режиссер, но, видимо, глаза Бориса Арнольдовича были так печальны, что хоть кого могли заставить смягчиться. — Ладно, одно могу для тебя сделать. Бери сегодня роль плотника Иосифа. Там слов почти никаких, сиди только и глаза выпучивай.
Борис Арнольдович очень растрогался. Едва сдержался, чтобы не расплакаться. И, что интересно, эпизодическую роль он, неожиданно для всех, и в первую очередь самого себя, сыграл так, что об этом потом говорили.
Глаза выпучивать в нужных местах и до нужного размера тоже не каждый сумеет, иначе говоря, маленьких ролей действительно не бывает. Наложение и причудливое совпадение двух судеб, с одной стороны, плотника Иосифа, отца, оказавшегося в более чем щекотливом положении и с честью из этого положения выпутавшегося, а с другой — бывшего советского инженера-технолога, а в настоящем — четверорукого интеллектуала и молодого отца, породило новое, абсолютно неожиданное качество. Актер просто сидел на ветке, пригорюнившись, но это-то и вызывало целую бурю чувств!
Когда Борис Арнольдович вернулся со спектакля, Нинель уже спала. Хотя еще и не было поздно. Просто она пользовалась возможностью, ведь ребенок может разбудить посреди ночи и больше не дать сомкнуть глаз.
Пришлось в одиночестве, не ощущая вкуса, схрумкать один «огуречик» и тоже завалиться.
Но спать в эту ночь почти не довелось. Отдохнувший за день младенец предъявил свое право на внимание не только родителей, но и всех ближайших соседей, а это были уже далеко не те соседи, что при жизни Самуила Ивановича.
— Рожать в сорок лет, так конечно! — слышалось из одного кокона. — Ладно, если он только беспокойный, а вдруг вообще больной?
— Где же это видано, мать из одного мира, отец из другого! Больной — полбеды… Он, может, опасный! — развивали мысль в другом коконе.
