Счастливые родители не отвечали, потому что, во-первых, действительно чувствовали вину перед соседями, во-вторых, потому что у них были дела поважнее. Сперва сама Нинель пыталась утихомирить маленького Шмельку, потом за дело взялся Борис Арнольдович.
И ребенок, впервые в жизни оказавшись на руках отца, смолк. Вероятно, от удивления новым ощущениям. Смолк и тем самым внушил к себе первое, еще довольно неопределенное чувство.
«Боже! — вдруг ошеломленно подумал Борис Арнольдович. — А собственно, почему я не могу взять этого ребенка в параллельный мир? Какая вообще разница, если это мой ребенок? И кстати, у него тоже нет сумки на животе!»
Когда малышу исполнился месяц, он начал самостоятельно выползать из гнезда, начал глядеть на мир уже слегка осмысленным взглядом…
— А ведь ты была права! — однажды изумленно воскликнул Борис Арнольдович без всякой связи с предыдущим.
— О чем ты? — не поняла Нинель.
— Да о том, что он — моя копия!
— О, Господи! Прямо напугал… Ни с того ни с сего… Конечно, на тебя похож, на кого же еще!
— Однако у тебя глаз!.. Знаешь, давай, когда Шмелька вырастет, отдадим его в космический институт!
— Ты что? — опешила Нинель. — Откуда у нас космический институт? Или это у тебя сигналы из параллельного мира накладываются? Так там для космического института уже Лелик имеется.
— Ха! — воскликнул Борис Арнольдович бесшабашно, словно никогда у него не возникало трудностей, если являлась необходимость в чем-то убедить жену. — Ты думаешь, что если наш мальчик родился обезьянкой, так ему уже дорога в нормальный мир заказана?
— Нет, Боря! — решительно возразила Нинель. — Такого уговора не было. Уговор был другой. И это, извини, не по-мужски, изменять так запросто какому бы то ни было уговору. Ты как знаешь, а мы с Самуилом останемся здесь. Я во многом с тобой соглашалась за годы нашей совместной жизни, но есть такие вещи, от которых я, даже ради тебя и твоего мира, отказаться не могу. Например, что лежит в основе одиннадцатой заповеди? Да-да! Не вставай на дыбы, прежде дослушай! Ваш технологический мир все равно зайдет в тупик. И там тоже понадобится одиннадцатая заповедь. Раньше или позже…
Словом, все. Если бы малыш был голенький — пусть бы он в Советском Союзе прошел эволюцию до одиннадцатой заповеди. Но если он наш, то зачем ему возвращаться назад, чтобы потом еще раз возвращаться?..
— Но почему же тогда вы все меня подталкивали к побегу? Почему сочувствовали мне и проклинали вашу действительность?
— А кто не проклинает свою действительность? Все проклинают. Но далеко не каждый становится перебежчиком.
Что тут оставалось Борису Арнольдовичу? Оставалось ему умолкнуть. Потому что все услышанное вполне вписывалось в рамки нормальной житейской логики. И совсем не обязательно женской.
— Ладно, — подвел он итог разговора после долгой паузы, — ладно. Тогда один поплыву. Старость скоро. Тридцать девять уже. Хоть помереть по-человечески. Чтоб не глодали косточки дикие звери.
И Борис Арнольдович стал готовиться к побегу. И готовился до самой осени. До первых дождей. В чем эта подготовка заключалась, знал лишь он сам.
Шмелька за лето подрос, стал совершать в материной сумке длительные путешествия на пастбища и обратно, стал время от времени недовольно покрикивать из этой сумки на мать, а также и на прочих знакомых. Конечно, еще никаких слов он произнести не умел, но это и не требовалось для выражения простых чувств, которые ребенок испытывал. А испытывал он чаще всего почему-то раздражение. Когда чего-нибудь не давали или, наоборот, давали, да не то.
— Чувствует, что скоро сиротой останется, вот и капризничает, — объясняла поведение малыша Нинель. Она, надо сказать, с некоторых пор все сущее объясняла сходными причинами, связанными с Борисом Арнольдовичем. Она напрямую ничего мужу не говорила, а только косвенно выражала к нему и его затее свое отрицательное отношение.
Еще, например, так:
— «Огурцов»-то в дорогу побольше возьми. Чтоб до Советского Союза хватило. Чтоб хвост не отпал. Без хвоста ты там кому нужен? Без хвоста там и своих хватает…
— Возьму, возьму, — отвечал ей в тон Борис Арнольдович, — да только ты сама говорила, не хранятся они долго. Так что, если путешествие затянется, буду рыбу ловить.
И действительно, он приготовил в дорогу нечто похожее на рыболовную снасть — сплел из собственных волос леску, крючок сделал из проволочки, которую подобрал возле резиденции оберпредседателей, рискуя жизнью.
И вот как-то утром он объявил жене:
— Вот и все. Сегодня отплываю. Откладывать больше некуда. А то дожди зарядят, холодно станет.
Нинель заплакала:
— Хоть бы маленько помог сына на ноги поставить, хоть бы до весны еще пожил с нами, а тогда уж…
— Тихо! — вполголоса прикрикнул Борис Арнольдович. — Невмоготу мне уже по деревьям скакать, неужто не видишь! Больше не могу! Ни одного дня!
А в глазах его была такая тоска, что просто смотреть страшно. Видимо, и впрямь человек до предела дошел своего. Нинель всхлипнула и уняла слезы.
