— Ты торопишься? — вдруг холодно и вместе с тем испуганно спросила она.
— Нет, но может прийти врач, а Люся сказала — врач скоро придет.
— Ну и сиди, если не торопишься. — Зинка откинулась на подушку и прикрыла глаза. — Мне так лучше, понимаешь?
Она продолжала лежать с закрытыми глазами, и Костя понял, что Зинка ждет его ответа. Казалось, она даже притаила дыхание…
Костя чуть шевельнулся и взял ее горячую руку в свою ладонь. Горло ему сжала спазма, но он все-таки проговорил:
— Ты, главное, духом не падай… все будет хорошо.
— Я знаю… — Она слегка пожала ему пальцы. — Я скоро поправлюсь, вот увидишь. Но ты посиди еще немного.
— Конечно, поправишься…
Ему хотелось, чтобы она открыла глаза, потому что тогда он смог бы догадаться, о чем она думает, и в то же время его пугал ее прямой взгляд, в котором он читал почти все… Он вошел в эту комнату с чувством жалости и дружеского участия, но теперь Зинке этого было мало.
Милая, добрая Зинка! Если бы ты не была больной, такой беспомощной и доверчивой, как все было бы проще и легче — тебе и мне… Какая у нее горячая рука. А вот и пульс — тоненькая, чуть трепещущая жилка, соединенная невидимыми нитями с Зинкиным сердцем. Это его трепет слышит Костя в своей руке, а она биение Костиного сердца не слышит. А вдруг слышит и поэтому не хочет открывать глаза?..
— Зина, мне пора… — тихо произнес он.
Ее светлые ресницы дрогнули и медленно приподнялись. Взгляд Зинки был странно глубоким и признательным.
— Ты проверял мой пульс? Чувствуешь, какой он хороший? Я же говорила, что мне теперь совсем лучше.
— Да, я это тоже заметил.
— Но ты еще придешь сюда?
— Обязательно! Если хочешь, завтра утром.
— Конечно, хочу. А то кто еще придет? Одна мама… Валька же не догадается навестить. Да и некогда ей теперь.
Только на крыльце Костя задумался над последними словами Зинки, но так и не мог угадать, почему именно теперь Вале некогда — потому ли, что осталась одна на «елочке», или по той, другой причине, о которой Зинка, конечно, не могла не знать… Неужели Валя так и не зайдет в больницу? Да нет, быть этого не может.
Прикуривая, он вдруг ощутил на правой ладони невыветрившееся тепло Зинкиной руки, зачем-то прижал ладонь к щеке, смущенно оглянулся — не видел ли кто? — и ускорил шаги…
— Валюша, ты чем-то расстроена? Что случилось?
Как всегда, когда Анна Сергеевна разговаривала с дочерью, голос у нее был мягкий, даже чуть робкий, по-матерински участливый. И кто ее знает, быть может, именно это всегда и раздражало Валю.
— Да ничего особенного… С Николаем Егоровичем поругались, — небрежно ответила она, продолжая переодеваться.
— Опять? — вздохнула Анна Сергеевна.
— А что же делать, если он просто дуб толстокожий, а не человек?
Анна Сергеевна взяла было из стопки очередную ученическую тетрадь, но вдруг задумалась и еще тише сказала:
— В таком случае, Валюша, следовало бы обратиться к самому Федору Федоровичу…
— Мама! — резко повернулась к ней Валя. — Я же предупреждала, чтобы ты не вмешивалась в мои дела. Неужели, по-твоему, я сама не знаю, когда и куда мне обратиться?
— Да, конечно, ты не маленькая, но…
Анна Сергеевна не договорила, потому что Валя ушла в свою комнату и прикрыла за собой дверь. Вряд ли бы она договорила и в том случае, если бы дочь была рядом. В последнее время с ней вообще стало трудно разговаривать. Но думать Анне Сергеевне никто не мог воспрепятствовать, и она думала, думала наедине с бесчисленными ученическими тетрадями, и непонятная тревога охватывала ее материнское сердце.
Валя родилась в разгар войны, но ни тяготы самой войны, ни трудности послевоенных лет не оставили у нее никаких воспоминаний. И не только потому, что она была в то время еще ребенком. Просто ни тогда, ни позже в ее жизни не произошло ни одного события, которое врезалось бы в детскую память большой радостью или большой горечью. Потом она узнала о войне из книг, но и книги попадались такие, где было много романтики и подвигов и мало будничного труда и страданий. Вообще-то, конечно, в книгах было то и другое, все дело заключалось в Валином восприятии жизни: она не понимала и не любила всего того, что заставляло людей страдать, терпеть, унижаться.
Получилось так, что Валя до последнего дня даже не подозревала о давней и мучительной болезни отца. Когда он умер, ей было четырнадцать лет. Она как-то не ощутила его отсутствия, потому что в семье по сути ничего не изменилось. Как и прежде, мать души не чаяла в единственной дочери и все силы и помыслы устремляла на то, чтобы обеспечить Вале беспечальную жизнь. В этом она видела свой святой долг…
