– Мы поселимся здесь, через двенадцать дней проведут анализы и мы полетим. Не бойся и не переживай. Я не говорю что у нас есть шанс вернуться, если ты сильно будешь скучать по земле, но это возможно. Помни об этом.– сказал Айван и мы разошлись по комнатам.
Как оказалось впереди был двух недельный карантин, перед полетом. Роза удостоилась одной из комнат рядом с нами в виде исключения. Как я слышала из разговора Айвана с одним из сотрудников, это дорого ему стоило.
Как выяснилось проживать все время мы будем раздельно, это было и к лучшему. Два раза в день тренировки в спорт зале. Айван задерживался на них дольше чем я, и у меня появилось время перекинуться парой слов с Розой. При Айване мы говорили на отвлечённые темы, но без него, мы могли обсудить многое, и не теряли шанса.
Время шло быстро. Еда была специальной, которую нам и пришлось бы есть в космосе. Чтобы привык наш желудок. Прогулки были вовсе запрещены, а так хотелось подышать свежим воздухом.
И вот настал час х, мы оба прошли мед комиссию. Сердце у меня билось сильно. Доктор сказал хорошо бы было не нервничать, а я пообещала что буду спокойна как удав если до ракеты нас проводит Роза.
– Айван, послушайте,– говорил доктор,– Девушке очень не спокойно, устроит истерику, и нас с вами выгонят от сюда к чертям собачьим.
Я слышала каждое слово. Ах, вот кто устроил полёт, возможно половина руководства не знает о нем, но как? Неужели мы полетим в багаже? Страх накатывал еще большей волной, затем из стеклянной перегородки вышел Айван, а за ним и доктор.
Они сказали что мы вместе с Розой можем идти к другим членам экипажа, а Айван присоединится к нам.
Так и случилось. Нас отвезли к ракете, там, под землей, в бункере, было несколько комнат. Женская часть команды переодевалась в одной, а мужчины в другой.
Роза не должна была переодеваться, но так случилось что ей тоже достался комплект экипировки и скафандр. Все шло куда лучше. Мы обе могли полететь, может кто-то проглядел этот нюанс, но там, в космосе будет все равно. Подумаешь ошибка.
Мое настроение немного улучшилось, но страх был. А если ее заметят, а если скажут что она лишняя? Вот уже объявили о том, что нужно проследовать на свои места. Я видела на своём скафандре нашивку с моим именем, на скафандре Розы ее не было.
Какая-то странная традиция у всех космонавтов, заходить в ракету в шлемах, уже с опущенным зеркальным иллюминатором. А нет, не традиция, скорее исключение, чтобы весь нелегальный экипаж не пошёл под суд. Айвану сказали сделать тоже и он проследовал внутрь ракеты с мужской командой.
Дрожь пробегала по телу. Мне хотелось реветь от того, что я наделала. Если бы все шло по другому, то не было бы риска. Я толкаю Розу, неподготовленную, не прошедшую все анализы на такой риск.
Всех пересчитали. Айван сел рядом, увидев роковое имя на нашивки скафандра. Он взял в перчатках руку и что-то сказал, такое невнятное, похожее на «люблю».
Навряд ли, кого он может любить кроме своей одержимости? Да никого. Так подставлять людей. Хладнокровно убить этого несчастного Евгения. Да чтоб его, даже если не заслужил меня, ни значит что он ни должен жить.
Не говоря о всех людях, которых он держал под куполом. Мне было мерзко и противно думать о том, на что он способен, больной, несчастный псих, но вдруг какая-то жалость зародилась внутри. Захотелось плакать от того, насколько я смогла привыкнуть к его хорошей стороне и его отношению ко мне. Хорошо что эта жалость не затмила разум.
Я слышала отсчёт времени, начиная с пятидесятой секунды. Каждая цифра раздаивалась эхом. Сердце бешено билось. Я дышала глубоко. Лицо горело и изливалось потом, меня тошнило так, как никогда. И когда я слышала слово пуск, меня вырвало.
Скафандр был цел, все содержимое желудка вылилось в белый земной унитаз.
Айван услышал слово пуск в шлеме скафандра. Он словно почувствовал: кое-что пошло не так. Он крепче сжал руку в перчатке и спросил,– Как ты?– он крикнул чтобы его услышали, но ответ ему совсем не понравился.
Знакомый голос матери прозвучал из скафандра жены, он сначала опешил, подумал что ему кажется. И это всего лишь глюки от перегрузки. Дальше всем стало плохо. Сказать слово было невозможно, не говоря о том, чтобы пошевелиться.
Прошёл десяток минут, но Айван не мог понять, что происходит? Где он смог облажаться, он прокручивал в голове этот голос, и не выдержав нажал на кнопку, которая убирала зеркальную поверхность шлема. Затем нашел такую же у скафандра жены и нажал на нее.
Там было лицо матери. Бедная женщина так плохо чувствовала себя, что еле смогла пересилить и улыбнуться сыну.
Лицо его, вечно контролирующего каждую мелочь невротика, который страдал от зависимости, психологической зависимости от одной женщины, скорчилось в страдальческую гримасу при виде другой.
