Уильям Фалконер, магистр регент Оксфордского университета, отправился искать ветра в поле и проклинал за это своего друга Роджера Бэкона. Францисканец, с тех пор как обнаружил какие-то таинственные книги, содержанием которых отказался поделиться даже со старым другом Уильямом, с головой ушел в алхимию и на целые недели заперся от всего мира в маленькой сторожевой башне на Дурацком мосту в Оксфорде. Ночью глаза и ноздри прохожих поражало свечение алхимических горнов и вонь из бурлящих перегонных кубов. Каждый, кто проходил мимо, ускорял шаг из боязни, что его обвинят в соучастии в дьявольских деяниях. Когда же Бэкон вышел из заточения, то лишь для того, чтобы упрашивать Уильяма совершить ради него маленькую поездку. Руководство ордена воспрещало Бэкону свободное передвижение, предпочитая держать своего вольнодумного собрата под постоянным присмотром. Однако брату Роджеру, кажется, понадобилось очередное подтверждение его теории «видов», или излучения силы, исходящего от каждой субстанции, как материальной, так и духовной, и влияющей на иные тела. А для этого ему понадобилось, чтобы мастер Уильям Фалконер, сам не чуждающийся естественных наук, отправился в путешествие. Фалконер поначалу заартачился, но Бэкон знал, какую струну задеть, чтобы возбудить в нем любопытство. И сделал это.
Прежде всего, Бэкон попросил друга припомнить его же замечания относительно экспериментов в науке. Доказательство теории может быть получено только через личный опыт посредством чувств. Магистр гордился своей приверженностью логике. И в самом деле, он не раз прибегал к Аристотелевым правилам из «Первой аналитики» для раскрытия загадочных убийств в Оксфорде.
— Мы должны искать только истины. Потому что две общие истины, не подлежащие сомнению, часто ведут нас к третьей, дотоле неизвестной.
— Именно так, Уильям, — согласился брат Бэкон, умело скрывая досаду на друга, поучавшего его, словно учитель школяра. — Потому-то я и делаю то, что делаю. Я должен постичь измельчение и возгонку, смирение и ручное делание. Потому что постигшему все это откроется идеальное лекарство, называемое философами эликсиром, проявляющее себя в том, что сжижается под действием огня, не сгорая, не выкипая и не испаряясь.
Для Фалконера все это звучало как колдовские заклинания, и он испугался, не повредило ли долгое заточение по приказу главы ордена разум его старого друга. Он понимал, что в конечном счете непременно даст себя уговорить. Он со вздохом прекратил хождение из угла в угол и опустил свое грузное тело на скамью у мастерской Бэкона, рядом с ним. Он провел рукой по непокорным густым волосам, в который раз задумавшись, не начинают ли они редеть на макушке. Он понимал, что не сумеет отказать Бэкону в просьбе. К тому же у него имелись и собственные причины посоветоваться с алхимиками — лучше с теми, кто проживал подальше от Оксфорда, где каждый знал обо всех делах соседа. Он милостиво согласился:
— Говори, чего ты от меня хочешь?
Он не предвидел, что придется путешествовать через всю страну и обратно, до самого Кентербери. И безрезультатно. А теперь, в довершение несчастий, ездовая лошадь, которую он нанял в Лондоне для обратного пути, охромела на одну ногу. Хуже того, у него снова разболелась голова. Он покопался в подвязанном к поясу кошеле в поисках лекарства. Быстро спускались сумерки, а до гостиницы, где он ночевал несколько дней назад, было еще неблизко. Его скакун не добрался бы и до лондонского моста, построенного лет двадцать назад. Надо было срочно искать приют. А он завяз на болотистой равнине по южную сторону Темзы. В изнеможении он готов был объявить эту бесприютную местность забытой богом пустыней, но тут вспомнил: он же по дороге в еврейский квартал Кентербери проезжал совсем рядом с монастырем Бермондси! До него, конечно, осталось совсем немного. Фалконер воспрял духом. В поднимающемся тумане он воспользовался указаниями своего носа, направляясь на запах скорняжных мастерских, расположенных по соседству с монастырем, и вскоре из темноты перед ним выросли тяжелые стены. Мрачные стены, но Уильям обрадовался при виде их, потому что ему уже пришлось спешиться, ведя в поводу бедную хромую кобылу, а ноги его колодками сжимали новые сапоги, купленные в Кентербери.
— Хромой ведет хромого, — пробормотал Фалконер, когда добрел наконец до высокой каменной арки монастырских ворот.
