Раскат грома из тяжелой грозовой тучи, собравшейся над головой, приветствовал его у входа. Странное дело: ворота еще не были заперты, но никто не вышел ему навстречу. Повсюду было пустынно. Пустовал внешний двор, замкнутый изукрашенной церковной стеной, только ряды статуй святых, устроившихся в каждой нише, мрачно взирали на него сверху. Крупные капли дождя понемногу застучали по булыжнику двора. Единственное светлое пятно, какое он сумел высмотреть, отбрасывали мерцающие факелы изнутри церкви. Длинные тени и языки пламени играли в большом розеточном окне высоко наверху, словно за ним простиралась сама преисподняя. Это впечатление усилилось, когда из полуоткрытой двери в западном фасаде церкви донесся пронзительный крик. За криком последовал другой, и еще один, и тяжелое дыхание Фалконера эхом отозвалось ему. Голова болела все сильней, и крики резали мозг, будто острым ножом.
— Во имя Господа, что здесь происходит?
Он выронил повод, оставив клячу свободно бродить по двору. Шагнул по направлению к источнику ужасных звуков, и вдруг его охватило тяжелое предчувствие. В монастыре Бермондси было неладно.
Он толкнул тяжелую дубовую створку и вступил под холодные торжественные своды. Церковь освещали смоляные факелы, вставленные в кольца на стенах по сторонам прохода. Но взгляд его обратился к центральному нефу вверх, вдоль ряда из семи прочных колонн, к ребрам сводчатого потолка, наводившего мысли на просторы открытого неба и небесное спокойствие. Однако в дальнем конце нефа, у входа на хоры и в святая святых, разыгрывалась сцена из ада.
Дюжина одетых в черное фигур колотили нечто, напоминавшее перевязанный веревками тюк тряпья, сваленный на пол у первой ступени лестницы на хоры. Каждый поочередно поднимал руку и со страшной силой обрушивал на тюк березовую розгу. Торжественное, неумолимое движение ударов по кругу подчинялось ритму, задаваемому человеком, стоявшим наверху короткого лестничного марша. Лицо его было угрюмо и выражало мрачную решимость. При малейшем признаке слабости со стороны тех, кто порол тюк, он выражал суровый упрек:
— Сильней, брат Пол. Брат Ральф, помни, это для его же блага.
В следующий раз обвиненный в слабости наносил удар изо всех сил. До Фалконера не сразу дошло, что под ногами у них не перевязанное веревками тряпье, а связанный человек. И душераздирающие вопли издавали не люди с розгами, а их беспомощная жертва — монах. Фалконер не сумел сдержать крика ужаса.
— Во имя милосердия, перестаньте!
Его призыв гулко раскатился под высокими сводами, и розги, одна за другой, опустились. Монахи медленно разворачивались лицом к пришельцу. На их лицах отражалась смесь изумления и вины. Один только начальник, управлявший их действиями, остался бесстрастным. Его властный голос зазвенел в нефе:
— Откуда ты? Кто ты такой?
С лицом, превратившимся в застывшую маску, он шагнул вниз, навстречу Фалконеру. Его паства раздалась перед ним, подобно Красному морю, отступив во мрак боковых трансептов. Кто послабее, пожалуй, обратился бы в бегство перед его мощным движением, но Фалконер был слишком стар и умудрен, чтобы позволить запугать себя показным величием. Так что сам настоятель на миг замешкался и сбился с шага. В наружности его произошла внезапная перемена. В краткий миг он превратился в слугу Божьего, пастыря душ, приветствующего незнакомца в своем храме. Он распростер объятия и встал перед Фалконером, взглянув на него несколько виновато.
— Прости, добрый сэр. Ты застал нас в тяжелую минуту. Я — Джон де Шартре, настоятель Бермондси. Прошу прощения за то, что тебе пришлось стать свидетелем столь мучительной сцены. Она не предназначена была для чужих глаз.
— Я — Уильям Фалконер, магистр-регент Оксфордского университета. И я вполне понимаю, почему ты не желал, чтобы вас видели. Часто тебе приходится побоями добиваться покорности от своей братии?
Настоятель покосился через плечо на своих остолбеневших собратьев. Фалконер говорил громко и очень внятно. Монахи не могли не слышать его слов, и их округлившиеся глаза выдавали изумление: как можно столь дерзко обращаться к их суровому и властному настоятелю? Они четыре года прожили под его тяжелой рукой и были основательно запуганы. Прежний настоятель был снисходителен, однако новый глава обители восстановил в ней суровую дисциплину. Джон де Шартре искоренил прежние пороки, восстановив репутацию монастыря, и монахи научились бояться его. Настоятель Джон предостерегающе кашлянул, мигом разогнав зевак, и, взяв Фалконера под руку, отвел его в сторону, туда, где их разговор не мог встревожить простые души.
— Ты не понял, мастер… Фалконер, сказал ты? Видишь ли, брат Питер болен.
Фалконер презрительно фыркнул, с облегчением почувствовав, что боль в голове понемногу унимается.
— А если избить его до полусмерти, он поправится?
Настоятель с трудом сдержался:
— Воистину, надеюсь, что так. Видишь ли… — ему явно не хотелось делиться с посторонним осаждавшими его трудностями, — брат Питер одержим демонами.
