Брату Томасу между тем поручено было обыскать внешний двор монастыря. Это означало, что настоятель остался в тепле и сухости под навесом у входа, а травник поплелся по открытой топкой площадке к зданиям мастерских на дальней стороне. Он промок насквозь еще раньше, чем добрел до двора, огороженного с двух сторон амбаром и пивоварней. Ноги совсем застыли и почернели от грязи, и на полу пивоварни и соседней с ней пекарни оставались за ним грязные следы. Он знал, что поиски здесь безнадежны. Сюда заглядывали все и каждый, и никто не нашел пропавших братьев. Лекарь полагал, что те сбежали, устав от строгостей, введенных настоятелем Джоном. Собственно говоря, если предания не лгут, то не первый раз монахи бегут отсюда вместе с теми, кто вверен их попечению. Поиски ни здесь, ни в пекарне и у печей для обжига ничего не дали. Но в амбаре было тепло и сухо, поэтому Томас искал там особенно усердно, пока не решил, что настоятель, пожалуй, ломает голову, куда запропастился посланный. Тогда он неохотно заставил себя выйти под проливной дождь и сразу же опять промок до нитки. Это было тем досаднее, что Джон де Шартре и не думал дожидаться его доклада. Настоятеля нигде не было видно.
Выслушав Сафиру, Фалконер серьезно встревожился. Как видно, за бредовыми речами брата Питера стояло больше, чем казалось на первый взгляд.
— Каббала? Я знаю и зову своими друзьями многих евреев, но никогда о ней не слышал.
— И не мог услышать, если они ортодоксальные иудеи. Ее корни глубоко уходят в нашу веру, но ныне не все одобряют ее и ее новый расцвет в последние годы. Однако мой покойный муж поддался искушению, соблазнившись философией рава Азариеля. Он искренне верил, что, узнав правильную последовательность букв имени божьего, человек может сравняться с ним в способности к творению. Создать живого человека, которого у нас называют «голем». Ходят рассказы, что кое-кому это удавалось. Думаю, вполне естественно, что и мой сын Менахем увлекся тем же учением.
— К несчастью, это, как видно, тот самый случай, когда малое знание таит большую опасность.
Сафира Ле Веске поморщилась и кивнула. Отдельные пряди волос у нее подсыхали, приобретая первоначальный медный блеск и начиная завиваться, как было свойственно им от природы. Она пригладила густые волосы пальцами, и вновь обеими руками обняла колени, как ребенок, испугавшийся темноты. Как маленькая девочка.
— Менахем, или Мартин, зови его, как угодно, с детства стремился к одобрению. Когда ему казалось, что другие мальчики станут с ним дружить, если он поделится с ними секретами, он тут же открывал все свои тайны. Думается, именно поэтому он после смерти отца соблазнился посулами местного христианского священника. А я так ушла в свое горе, что заметила, только когда стало слишком поздно.
— Питер говорил о венце, мудрости и разуме и назвал меня Адамом. Скажи, что это значит?
— Это первые три из десяти сефиротов — посредников между Богом и реальным миром. Они — голова Адама Кадмона, предтечи людей.
Женщина вздохнула.
— Прости, но яснее объяснить не сумею. Я никогда не разделяла мистических верований своего мужа, которые, как считают некоторые, вырастают из протеста духа против рационального мира, который окружает нас. Может быть, я слишком привязана к этому миру.
На лице Фалконера показалась улыбка.
— Я сам люблю логику. Некоторые считают, что я слишком увлекся ею. Однако, как видно, нам обоим придется впустить немного мистики в сердца, если мы хотим разгадать загадку и найти твоего сына.
— Но не тьмы. Тьму впускать нельзя.
Сафира вздрогнула и выглянула в узкую оконную щель. Словно в насмешку над ее словами, снаружи стояла непроглядная тьма. Луна совсем исчезала, а с ней и последний луч света.
— Наша вера предостерегает от опасности тайных учений, в которые не следует углубляться никому, кроме ученых, обладающих защитой собственного знания.
Фалконер наклонился и легонько коснулся ее голой руки. Она не отпрянула.
— Могу сказать о себе, что не совсем невежествен в жизненной философии. Как и ты, на мой взгляд.
Он хотел отнять руку, но Сафира крепко сжала ее, не давая ему отстраниться. Пальцы ее были теплыми, а взгляд ободрял.
— Я доверяю тебе, чего не могу сказать о настоятеле. Он пугает меня. Все же будь осторожен. Есть старая притча, предупреждающая, что прикоснувшийся к опасному знанию сильно рискует.
— Расскажи. Это может уберечь нас от беды.
Сафира глубоко вздохнула и начала:
— Четверо мудрецов входят в сад — обозначающий опасное знание, — где им предстает мистическое видение. Один от взгляда на него умирает, второй теряет разум, третий уничтожает его и гибнет, обращаясь к ереси.
— Эйдо и Питер — первые два. Мартин, возможно, третий. А что же четвертый?
Сафира обратила к Фалконеру свои поразительные зеленые глаза. В них стоял вопрос.
— Ты сказала, мудрецов было четверо. Что сталось с четвертым?
— Он уцелел и сохранил рассудок, потому что был мудр и привязан к настоящему.
— Тогда будем надеяться, что я как раз четвертый.
