– Ты смотри, домовой, не шали! – суровым голосом сказала мама, обращаясь к мебели, стенам, потолку и рассохшемуся паркету.
В общем, все развлеклись. Не надолго.
Пока не сгинули папашины часы: «командирские», предмет необоснованной гордости, поскольку папа никем не командовал. Но тем ужаснее утрата!
Поиски начали с ванной, затем переместили в кухню, перевернули все вверх дном – с нулевым результатом, а бабушка уж шаркала, кралась, пряча руку в кармане халата.
– Небось, был выпивши и не заметил, как отстегнулись, – брякнула мама: не ко двору, папа выпивал очень редко. И зыркнул на нее так, что та укрылась в буфете – стала, якобы, чашки и стаканы проверять.
– Может, Каринка заиграла? – Митя перевел командирские стрелки на трехлетнюю сестренку.
– Карина!! – приступили к той, возбуждая ответный рев.
Тем временем бабушка, тишком да молчком, ни с кем не делясь намерениями, заползла под стол и бережно перевязала ножку. Часа не прошло, как часы объявились. Они, как ни в чем не бывало, мирно лежали в выдвижном ящике комода. Семья клялась и божилась, что в ящике уже искали и не было в нем ровным счетом ничего командирского.
Бабушка победно поджала лиловые губы, и рот ее сделался похож на тараканью щель.
С третьей пропажей, навесной сортирной ручкой, случилась та же история. Вообще, ее частенько крали подгулявшие гости: легко снимается, изящной работы, да и просто остроумно, но тут никаких гостей не созывали. Веревочка помогла, и веревочку зауважали; что до бабушки – ее не слушали, ибо сочли известный ей магический прием отголоском старины, в которую та, быть может, в чем-то и разбиралась, но теперь ей, спустившейся к очевидному слабоумию, доступна лишь мелкая практика, и никакой теории.
Митя все-таки сделал попытку докопаться до правды.
– Ба, а ба?
– Чего тебе, Митюнечка?
– А зачем духу веревочка?
– Кто ж его знает, зачем. Может, играется с нею… Или понюхает, пожует. Похвалится перед кем.
Видя, что многого от бабушки не добьешься, Митя отошел. Целый вечер ходил он и думал, а поздней уже ночью, когда все спали крепким сном, стащил с подзеркальника мамину брошь и спрятал ее с буквально дьявольской хитростью.
Никто особенно не огорчился: приладили веревочку и стали ждать – занялись, то есть, обычными делами. Однако время шло, а пропажа оставалась пропажей. Мама встревожилась: брошь была дорогая. Бабушка тоже пребывала в растерянности. Качая седой головой и пожимая плечами, она препоясала другой предмет: кресло, за креслом последовали стулья и табуретки. Как ни грустно признать, дальнейшие старания тоже закончились пшиком.
Каринка, чувствуя, что дело для нее опять запахло керосином, сама, без напоминания прибежала из детской и, прижимая ручонки к груди, стала пищать:
– Не я! Это не я взяла, мамочка!
– Конечно, не ты, солнышко, – успокоила ее мама и косо посмотрела на вконец расстроенную свекровь.
– Конечно! – хмыкнул доселе молчавший Митя. – Что ему веревочка? Поиграл и надоело. Может быть, ему подложить куда-нибудь монетку?
– Монетку? – к удивлению и радости Мити бабушка просияла. – Надо попробовать!
И положили монетку – под батарею парового отопления, пять рублей.
А следующим утром видят: брошка лежит себе, сверкает на оттоманке, а пятерку – словно слизнула языком потусторонняя всеядная корова.
– Надо же! – радовалась семья. – Ты у нас, Митька, просто умник!
– Умник, – проворчал призадумавшийся папа. – Если он… этот… войдет во вкус…
А взрослые, приходится признать, частенько оказываются правы. Аппетиты призрака росли, да и вещи-то начали пропадать все дороже и дороже. Про бабушкину веревочку никто уже не вспоминал, и Митя лично спалил эту ветошь на газовой конфорке. Разумеется, семья не разорилась и даже близко не стояла к подобному бедствию. Домовой не зарывался, он честно брал то десяточку, то двадцатку – ну, не свыше полтинника, но зато исправно, не пропуская ни дня. Звали, конечно, батюшек и мамушек; некий лозоносец пообещал квартире скорый распад на молекулы, но денежки капали. Митя богател.
В одну прекрасную ночь он проснулся от того, что кто-то легонько трогал его за плечо. Митя приподнялся на локте и увидел, что в изголовье стоит с насупленным лицом дедушка ростом сантиметров в пятьдесят, с белой бородой и в тельняшке до полу.
– Отдай веревочку, – потребовал старичок.
Митя зажмурил глаза, перекатился на другой бок и натянул на голову одеяло.
– Отдай веревочку, – пробухтело над самым его ухом. Цепкая ручонка схватила край одеяла и оголила Митю полностью. – Отдай, тебе сказано.
– Зачем она вам, – пискнул Митя, не пытаясь даже выяснить, с кем же таким он ведет разговор. Он не успел выйти из возраста, в котором верят всему увиденному и услышанному.
– Нужна, – ответил дедушка упрямо.
– Зачем нужна?
– Нужна, и все. Не твоего ума дела, – дедушка сердился все пуще и пуще. – Твоими монетками да бумажками не удавишься!
Митя, забившись в угол кровати, не сводил с него глаз. Уголки его губ быстро подрагивали.
– Так вам веревочка удавиться нужна? – спросил он шепотом.
