Когда мне было шесть лет, я еще не успел осознать себя зодиакальным Раком, и новые вещи мне тоже нравились. Не всякие, конечно. Однажды мне подарили новое одеяло, на которое мне, желавшему чего-то другого нового, было глубоко наплевать, и бабушка сильно обиделась, что не сделало чести ее рассудку. Совсем иначе вышло, когда отцу купили новый письменный Стол, который, по сумме трех измерений, будет писаться с заглавной буквы, а мне отдали его прежний, для него старый, но для меня – новый. Потому что раньше у меня вообще не было никакого стола. Его перенесли в гостиную, совершенно пустой, с покрытием из кожного заменителя, без стекла, и мама положила на него какую-то толстую книгу – по-моему, словарь или том Марка Твена. Я молча подошел и переложил сей предмет на другой стол, обеденный. Как будто походя, случайным движением, «прихватил», освобождая поверхность. Будь я животным, оставил бы метку и застолбил место.
– Ну, парень, нельзя же быть таким жадным, – сказал отец, и я не помню, что сделал – вернул ли фолиант на место или оставил перемещенным.
Я не припомню и того, чем заполнял этот стол – ни вещей, ни идей.
Зато по достоинству оценил Пространство под столом, квадратную пещеру с перекладиной. Та перекладина располагалась так, что на ней не повеситься, она предназначалась для коротеньких ног, и это мое нынешнее лезет в минувшее со своим прикладным пониманием перекладин и балок. Я забирался под стол прятаться. О чем я там думал, неизвестно. Мне было мало открытой пещеры; я выпросил тряпку и кнопками пришпилил ее к полированной кромке – завесил первобытное пространство, как шкурой. Конечно, то был аналог потайных уголков моего подсознания, но там находились настолько сложные вещи, что я просто не мог их воспроизвести под столом, и тайное оставалось непроявленным и нематериализованным. Там не было ни единой игрушки.
Порывшись в темном углу души, я не задерживался и быстро вылезал. Бывало, я умилял этим кого-то; бывало, что нет. Играет себе ребенок – и слава богу.
Передняя кромка по сей день осталась дырявой; их там десятки, сотни кнопочных дырок.
С годами стол заполнился и переполнился, готовый лопнуть от несварения желудка.
Меня постоянно терзали да мучили: прибери – да сейчас, я уже разбежался, уже прибираю. В древнем дядюшкином радиоприемнике, что маялся в углу стола под кипой конспектов, среди радиоламп хранился моточек бинта, пропитанного маковым соком.
Стерилизатор в тряпице, упрятанный в дутую папку с бумагами.
В каждом ящике, за книгами, тетрадями и, стыдно выговорить, рукописями – порожняя посуда из-под зелена вина.
Однажды ее нашли всю сразу и демонстративно выставили на обеденный стол, чтобы я устыдился, но я устыдился гораздо меньше, чем в день, когда перекладывал туда мамину книгу.
Стол был забит моим Я, но под столом, как и в детстве, царила полная пустота. Мутные памятные миры не расставались с секретами.
Я обращался со столом, как со всякой заурядной вещью. Случалось ему наподдать, случалось расколотить настольное стекло, залить, засыпать пеплом, оцарапать.
Дырявая кромка, словно источенная жучком, таращилась на меня безропотно, не побуждая к пряткам. Перекладина постоянно мешала, и я машинально пинал ее, когда принуждался сидеть за столом и писать скучные ереси.
Женившись, я переехал, а стол остался.
В начале девяностых, когда меня соблазнили постом заведующего при целом табуне вспомогательных лошадок, да еще в частном, да в придачу курортном отделении, я мигом вообразил себя в отдельном кабинете с телефоном. Как я начальствую там за столом. Однако у жулика, который создавал эти райские кущи ради мелкой наживы, подходящего стола не нашлось, и он сам разводил передо мною руками, негодуя:
– Как! У Заведующего должен быть стол!…
Было ясно, что стол для Заведующего не возьмешь из столовой, не уведешь из палаты: принципиально возможно, но несолидно. Стол должен был отличаться.
Недолго думая, я предложил друга детства. У Драгунского есть рассказ с таким же названием: «Друг детства», где главному герою предложили воспользоваться старым медведем, как боксерской грушей. И тот не воспользовался, что-то его удержало. Меня же ничто не держало; для шефа-мошенника сгонять из Курорта в Питер было дело плевым, и мы, как воры, поднялись на пятый этаж моего старого дома, к родителям – отца к тому времени уже не было, и мама предлагала, по-моему, его Стол, но я выбрал свой, дырявый, благо он был и меньше, и легче отцовского мастодонта. И соответствовал.
Под ним уже что-то клубилось, лишь мне понятное и видное.
К столу приставили облезлое кресло, и я мгновенно пожалел о своей затее.
Через полгода отделение приказало долго жить, и я убрался оттуда, несолоно хлебавши, оставив все, забрав разве некоторые бумаги.
