Переулки становились все ýже. Смерчики катали бутылки и жестянки, мимо спешили прохожие в капюшонах. Хэ-Чжу провел меня через потайную дверь, и мы поднялись по освещенному лампами туннелю ко входу с опускной решеткой. На окне сбоку была выгравирована надпись: МНОГОКВАРТИРНЫЙ ДОМ КУГДЖЕ. Хэ-Чжу нажал на кнопку звонка. Залаяли собаки, раздвинулись занавески, и в стекло, слюнявя его, уткнулись двое идентичных саблезубых. Я отпрянула. Какая-то небритая женщина оттащила их в сторону и вгляделась в нас. Ее лицо, покрытое драгоценными бородавками, при виде Хэ-Чжу осветилось узнаванием, и она воскликнула:
– Нун-Хель Хан! Почти год прошел! Неудивительно, если все эти слухи о твоих драках правдивы, пусть даже наполовину! Ну и как там Филиппины?
У Хэ-Чжу опять изменился голос. Я даже невольно обернулась, настолько грубым, скрежещущим сделался его выговор; убедилась, что рядом со мною по-прежнему был он.
– Тонут, миссис Лим, быстро тонут. Вы еще не передали мою комнату в субаренду, а? Или передали?
Вопрос его прозвучал лишь отчасти шутливо.
– О, у меня надежный дом, не беспокойся! – Она притворилась обиженной, листая бухгалтерскую книгу, но предупредила, что ей потребуется свежее вливание долларов, если его следующее плавание будет таким же долгим, как предыдущее. Откидная решетка поднялась, и она мельком оглядела меня. – Слушай, Нун-Хель, если твоя пушистенькая пробудет здесь больше недели, то плата будет как за двухместную комнату. Таковы правила дома. Нравится это тебе или не нравится, мне все равно.
Моряк Нун-Хель Хан сказал, что я задержусь только на ночь или две.
– Значит, в каждом порту, – осклабилась его домохозяйка. – Значит, это правда.
Нет. Ночлежные хозяйки за доллар продадут собственных матерей, а предательство Союзника принесло бы гораздо большую прибыль. Но, как сказал мне Хэ-Чжу, они вдобавок ставят заслон праздному любопытству посторонних, обеспечивая великолепный камуфляж. Внутри нам предстал тускло освещенный лестничный колодец, в котором эхом отдавались звуки ссор и 3-мерок. Я наконец-то начинала привыкать к лестницам. На десятом этаже коридор, пропахший полынью, привел нас к обшарпанной двери. Хэ-Чжу извлек из ее петли обломок спички, который сам туда положил, и заметил, что управление подкосила опасная зараза честности.
В его квартирке имелся прокисший матрас, крохотная кухонька, шкаф с одеждой для разных климатов, отретушированный кодак голых белокожих проституток, оседлавших Нун-Хеля и еще двоих моряков, сувениры из Двенадцати Мегаполисов и менее значительных портов и, разумеется, обрамленный кодак Возлюбленного Председателя. Измазанное помадой мальборо лежало на пивной банке, грозя свалиться. Окно закрывали жалюзи.
Хэ-Чжу принял душ и переоделся. Он сказал, что ему надо явиться на собрание ячейки Союза, которое продлится всю ночь, и предупредил, чтобы я держала жалюзи опущенными и не отвечала ни на стук в дверь, ни на вызовы по сони, если только это будет не он сам или не Апис с таким вот паролем: он написал на клочке бумаги слова «СЕ СЛЕЗЫ ВСЕЛЕННОЙ», а затем сжег клочок в пепельнице. В холодильнике есть небольшой запас Мыла, сказал он, пообещав вернуться утром, вскоре после комчаса.
Пышные приемы привлекают внимание. Несколько часов я провела за сони, изучая топографию Пусана, потом приняла душ и Мыло. Проснулась поздно, кажется, после шести часов. Хэ-Чжу вернулся изможденным, в руках у него была сумка с острым ттокбукги. Я приготовила ему чашку старбакса – хоть какая-то польза от тех дней, что провела в качестве прислуги. Он ее с благодарностью выпил, после чего позавтракал.
– Ладно, Сонми, – сказал он, – встань у окна и закрой глаза.
Я повиновалась. Ржавые жалюзи стали подниматься. Хэ-Чжу командовал:
– Не смотри… не смотри… вот, теперь открывай.
Нескончаемое множество залитых солнцем крыш, магистралей, ульев платного утешения, РекЛ, бетона… а дальше, на заднем плане, осадок яркого весеннего неба тонул в темной полосе синевы. Это совершенно меня загипнотизировало… так же, как раньше было со снегом. Казалось, вся горечь слов «я существую» растворяется там, мирно и безболезненно.
– Океан, – провозгласил Хэ-Чжу.
Только на сони, в 3-мерках Папы Сона о жизни на острове Экзальтации, а еще – в книге Юны. Но своими собственными глазами, как реальную вещь, – никогда. Мне ужасно хотелось дотронуться до него, пройтись вдоль берега, но Хэ-Чжу считал, что самым безопасным будет оставаться при дневном свете в укрытии, пока нас не переквартируют в более отдаленное место. Немного погодя он улегся на матрас и уже через минуту начал похрапывать.
