Нет. Союз существовал до меня и будет существовать дальше, но смысл его существования отнюдь не в разжигании революции. Во-первых, он привлекает недовольных общественным устройством, таких как Си-Ли, и держит их там, где Единодушие может за ними наблюдать. Во-вторых, он обеспечивает Ни-Со-Копрос врагом, требующимся любому иерархическому государству для социальной сплоченности.
Чтобы запустить показательный процесс, Архивист! Чтобы заставить всех до единого чистокровных в Ни-Со-Копросе не доверять всем до единого фабрикантам. Чтобы подтолкнуть нижний слой к согласию с новым Актом об Усмирении Фабрикантов, подготовленным Чучхе. Чтобы дискредитировать Аболиционизм. Как видите, весь заговор имел оглушительный успех.
А почему все мученики сотрудничают со своими иудами?
Мы видим игру, которая развернется по окончании игры.
«Декларации», Архивист. Массмедиа затопили Ни-Со-Копрос моим Катехизисом. Теперь каждый школьник в корпократии знает двенадцать моих «кощунств». Мои охранники сообщили мне, что поговаривают даже об общегосударственном «Дне Бдительности» против фабрикантов, выказывающих признаки согласия с «Декларациями». Мои идеи уже воспроизведены миллиарднократно.
Для Корпократии, для Единодушия, для вашего министерства, для Чучхе и для Председателя я процитирую предостережение, с которым Сенека обратился к Нерону{131}: «Не важно, сколь многих из нас ты убьешь, ты никогда не сможешь убить своего преемника».
Как я могу сожалеть? Сожаление подразумевает свободно выбранное, но ошибочное действие; в моем же случае свобода воли никакой роли не играет.
Скажите Председателю Нарциссизма, что по этому вопросу ему придется проконсультироваться с будущими историками. Мое повествование окончено. Выключайте свой серебряный оризон, Архивист. Через два часа принудители отведут меня в Дом Света. Требую исполнить мою последнюю просьбу.
Ваш сони и коды доступа.
Один дисней, который начала смотреть, когда на протяжении одного-единственного часа во всей моей жизни знала счастье.
– Мистер Кавендиш? Вы не спите?
Лакричная змейка на кремовом поле, извиваясь, вплывает в фокус. Номер пять. Пятое ноября. Почему так болит мой верный болт? Шутка, да? О боже, в него всажена какая-то трубка! Я пытаюсь освободиться, но мои мышцы не обращают на меня внимания. Бутыль, что вверху, питает трубку. Трубка питает иглу, всаженную мне в руку. Игла питает меня. Жесткое женское лицо в обрамлении длинных волос с загнутыми внутрь кончиками.
– Вот-вот. Повезло же вам, что вы были здесь, когда у вас случился удар, мистер Кавендиш. Очень повезло, правда. Если бы мы только позволили вам бродить по пустошам, вы бы сейчас уже умерли в какой-нибудь канаве!
Кавендиш, знакомое имя, Кавендиш, кто такой этот Кавендиш? Где я? Я пытаюсь спросить у нее, но могу лишь повизгивать, словно кролик Питер{132}, сброшенный со шпиля кафедрального собора в Солсбери. Темнота заключает меня в свои объятия. Слава богу.
Номер шесть. Шестое ноября. Здесь я уже просыпался. Картинка, изображающая коттедж с крытой соломой крышей. Текст на корнуэльском или друидском. Трубка из болта исчезла. Чем-то воняет. Интересно, чем? Икры мои подняты, и афедрон мой проворно подтирают какой-то мокрой холодной тряпкой. Экскременты, фекалии, избытки, комки, пятна… бе-е. Я что, сел на тубу с этой дрянью? О. Нет. Как я до этого докатился? Я пытаюсь избавиться от мокрой тряпки, но мое тельце только подрагивает. Истощенный автомат смотрит мне в глаза. Это она. Брошенная любовница? Она страдает от недостатка витаминов. Ей надо есть больше фруктов и овощей, у нее воняет изо рта. Но она, по крайней мере, способна управлять своей моторикой. По крайней мере, она может ходить в уборную. Сон, сон, сон, приди и освободи меня.
