— Но вред это не отменит.
Ветер ударился в окна, и ставни задрожали. Рон поморщился, поднял чемодан Тома и пошел вверх по лестнице.
Она ощущала напряжение, но еще больше на нее навалилось, словно бетонная плита, чувство пугающего безразличия.
— Гермиона говорила мне, что ты читаешь темные книги.
Том замер на месте и со звуком сглотнул. Похоже, подумала Гермиона, ему было очень неуютно.
— Послушайте, мистер Уизли, — подчеркнуто спокойно сказал Том, — я не собираюсь сейчас творить магию. Извините, если я доставлю вам неудобства в вашем доме.
«Вам» и «вашем» он выговорил особенно отчетливо. Гермиона отстранено заметила, как прямо он держался, но все равно без прежнего достоинства. Словно Том больше не видел смысла в этом и умышленно ставил себя на ступеньку ниже Рона.
Она положила холодную ладонь на шею, спина снова разболелась. Ей вспомнилась их кухня в 43 году и поза Тома с поджатыми ногами.
— Довольно.
Рон снова нахмурился, а Том поймал ее взгляд и улыбнулся уголком губ, будто был благодарен за поддержку. Хотя, если подумать, ей совсем не хотелось становиться на его сторону — наоборот, в своем пугающем безразличии она жаждала, чтобы это все прекратилось.
Позже, когда они с Роном сидели на кухне напротив друг друга, она сказала:
— Я не прошу тебя полюбить его. Я понимаю, что это не тот человек, которого можно любить, и тебе трудно. Мне тоже трудно. Просто, пожалуйста, прошу тебя, давай будем добры к нему. Этот Том, — Гермиона сделала отдельный акцент на слове «этот», — еще может быть неплохим.
Рон взял ее за руку, провел по ладони большим пальцем.
— Он такой худой, — сказал Рон со вздохом, словно хотел сказать вовсе не это.
После Гермиона со смешанными чувствами поднялась на второй этаж и, не успев постучать, заметила через приоткрытую дверь Тома. Он сидел на полу над своим чемоданом, зажимал рот ладонью и часто-часто моргал. От этой картины она почувствовала только усталость и, так и не постучав, прошла мимо.
Гермиона проснулась от того, что правая половина кровати пустовала. Она села, коснувшись ступнями холодного пола. В горле пересохло, и Гермиона вышла из спальни и замерла у перил.
С первого этажа были слышны голоса, и она почему-то присела на корточки, чтобы остаться незамеченной. На тумбочке лежали ее наручные часы, но она не стала за ними возвращаться. Гермиона шепотом наколдовала «темпус» — было четыре часа утра.
Она услышала голос Рона — уставший, едва-едва строгий, а потом вспомнила, что сегодня была первая ночь Тома в их доме.
— Эй, посмотри сюда. Эта штука проигрывает музыку через наушники. Вот так вставлять, вот так переключать песни.
— И как это поможет уснуть? — спросил Том очень уж желчно, и Гермиона поджала губы. Но Рон, как всегда, ответил удивительно спокойно:
— Очень просто. Пощелкай, там есть классическая музыка. Но на первом этаже лучше не оставляй — он от магии может начать материться.
Гермиона видела сквозь перила силуэт Тома на высоком стуле — снова эта поза с поджатыми ногами — и Рона, который облокотился о стол и смотрел на него. В доме было темно, а первый этаж освещали несколько зажженных свечей и старая люстра, которая почему-то выдерживала на себе любую магию.
Сначала Гермиона хотела спуститься, но малодушно передумала и снова села у перил. Она провела рукой по колену и отвернулась, чтобы не смотреть на очертания кухни. Ей не хотелось снова говорить с Томом, хоть и причин этому она найти не могла.
— Подожди немного, я нагрею тебе молока, — сказал Рон серьезно. — Если будет еще что-то помимо бессонницы — скажи мне или Гермионе. Лучше, наверно, Гермионе. Меня ты терпеть не можешь.
Том странно хмыкнул, его было плохо видно — только нечеткий силуэт и руки, в которых он сжимал чашку.
— Я не собираюсь беспокоить никого из вас такими пустяками, как бессонница.
Гермиона ушла спать дальше, все еще чувствуя, как сердце бьется в груди. Она почти сразу уснула, а на задворках сознания осталась мысль, что они совершенно не знали, что происходит у Тома в голове.
На работе она читала заметку 1947 года, где в источниках была указана «Создание заклинаний по теории эмпирзма» Рэндольфа Картера. На диване сидел Макс и очень раздражающе щелкал магловской ручкой.
— Как думаешь, я достоин заботится о Юксаре?
— Конечно, — не отвлекаясь от текста, ответила Гермиона. После затянувшейся тишины она подняла взгляд на Макса и, вздохнув, добавила: — Ты все делаешь правильно. Я думаю, это самая счастливая собака во всех мирах.
Макс только криво улыбнулся, и оставшееся время они больше не говорили.
Второй ночью она проснулась в то же время и снова вышла к перилам. Гермиона почувствовала тепло от того, что вместо нее на кухне сидел Рон, хотя, конечно же, этого не хотел. Она с трудом смогла разглядеть силуэты Рона и Тома. Ветер качал занавески за ними, и она какое-то время завороженно смотрела на них, а потом услышала тихий, но четкий вопрос Рона:
— Ты о чем-то думаешь, и это не дает тебе спать?
— Я постоянно думаю, — резко ответил Том. Чашка громко стукнула об стол, а Гермиона глубоко вдохнула.
