Вечер в ресторане выдался не слишком приятным. Собрайл – от автомобильного ли урона, от бегства ли Роланда и Мод или от присутствия Леоноры – был настолько угрюм, что Аспидс взирал на него с некоторым беспокойством. Впрочем, ужин Собрайл заказал себе роскошный. В качестве разминки –
Аспидс, проявляя воздержанность и бережливость, вкушал хека. Леонора непринуждённо поглощала омара и болтала о Кернемете:
– Какая жалость, от всего поместья только и осталось что фундамент да садовая стена. Во дворе стоит древний менгир, а дом – поминай как звали. Кстати, профессор Собрайл, вы не знаете, где находилась Ла Мотт после Бретани?
– Нет. В моём собрании в Америке есть некоторые письма, по которым можно отследить её местопребывание с тысяча восемьсот шестьдесят первого года. А вы ведь имеете в виду вторую половину шестидесятого? Не знаю. Но узнаю!
В одной руке Собрайла щипцы для вскрытия щупалец, в другой – крошечная пика, чей кончик раздвоен как змеиное жало. Мортимер уже успел добраться до каждого потайного, лакомого кусочка белого мяса. Останки высятся у него на тарелке высокой грудой – морские создания до расправы занимали куда меньше места.
– Переписка Падуба и Ла Мотт должна стать моей. Всё остальное тоже должно мне открыться.
– Что «остальное»?
– Судьба их ребёнка. Они слишком многое от нас утаили.
– А что, если они взяли её с собой в могилу? – сказал Аспидс, заглядывая в печально-неистовое лицо Собрайла, и тут же поднял бокал. – Позвольте предложить тост. За Рандольфа Генри Падуба и Кристабель Ла Мотт. Да почиют они в мире!
Собрайл, с бокалом, отвечал:
– Тост принимается. Но разгадка за мной.
Прощались у лестницы, ведущей наверх. Отвесив краткий поклон Аспидсу и Леоноре, Собрайл быстро удалился. Леонора взяла Аспидса под руку:
– Мне от него, честно, не по себе, уж слишком он ретив. Чужую тайну воспринимает как личное оскорбление. Будто Рандольф и Кристабель нарочно сговорились его обмануть.
– А что, если именно так? И не только его, а всех ему подобных. Разве не для Собрайлов Шекспир начертал проклятие?..[168]
– Вдвойне приятно, что я помяла его чёрный катафалк. Не желаете заглянуть ко мне в гости, профессор? На душе как-то грустно, мы бы с вами утешили друг друга. Знаете, море, солнце, я становлюсь от них такая томная…
– Спасибо за предложение, но… Вообще я хотел сказать, я очень тронут, в смысле благодарен, что вы вытащили меня сюда… я, наверное, буду очень жалеть, что не пошёл… но всё равно лучше не надо. Я… как бы это сказать… – Он замялся, на языке вертелось: «не могу с вами», или «не в той весовой категории», или просто «не осилю», – но все эти формулировки, кажется, чуточку оскорбительны для Леоноры.
– Ладно, расслабьтесь. Как говорится, не будем осложнять наших прекрасных рабочих отношений… – произнесла Леонора слегка насмешливо и, наградив его увесистым поцелуем в щёку, отправилась к себе.
На следующий день они ехали не спеша по просёлочной дороге (с главной свернули, чтобы осмотреть часовню с деревянным гогеновским Христом), как вдруг услыхали позади странный, пугающий шум – кашляющий, одновременно скрежещущий, да ещё с каким-то равномерным глуховатым подстуком. Словно тащилось по дороге неведомое раненое существо или ползла скрипучая телега на кривых, вихлявых колёсах. То оказался чёрный «мерседес» с помятым крылом и явно повреждённым ремнём вентилятора. С натугой он обошёл их на ближайшем перекрёстке. Седока по-прежнему не разглядеть сквозь тёмные окна, но плачевное состояние машины налицо.
– Жуть! – сказала Леонора. – Зловещее явление!
– Да уж, – отозвался Аспидс и, поглядев вслед убегающему номеру АНК, с неожиданным остроумием прибавил: – Собрайл – это и есть анку.
– Точно! – подхватила Леонора. – И как мы раньше не догадались.
– Но с такой скоростью ему ни за что не догнать Бейли и Митчелла.
– И нам их тоже не догнать.
– А надо ли? – спокойно промолвил Аспидс. – По-моему, это уже не имеет никакого смысла. Давайте лучше устроим пикник.
– Правильно!
Сидя за столом у себя в Линкольне, Мод выписала полезную цитату из Фрейда, намереваясь использовать её в докладе о метафоре:
И лишь когда любовь полностью овладевает человеком, основная доля либидо переходит на объект и объект в некоторой степени занимает место эго.
