— Можно идти дальше? — вежливо осведомился Калугин.
— Да, — коротко сказал я.
Хорошо, что обошлось без трений. Видно, мои товарищи поняли — я задержался отнюдь не по пустякам.
Мы с Калугиным продолжали работу. Я искоса поглядывал на мелиоратора, не хмурится ли, — ведь дневной график безнадежно сломан, завтра придется наверстывать упущенное. Может, рассказать ему о котловинке? А если в ответ услышу: «Вон как? Н-да, любопытно»? И мое великолепное настроение будет безнадежно испорчено. Нет, лучше помолчать. Мысленно я уже писал очерк о своем открытии. Надо так и назвать «Чудесная котловинка». Звучит отлично!
После захода солнца Курбатов подъехал к условленному месту, где мы должны были его ждать, не нашел нас и с зажженными фарами двинулся навстречу. Из кабины послышался его раздраженный голос:
— Почему задержались?
— У меня живот разболелся, — сказала Инна Васильевна, — лежала, ждала, пока пройдет.
Начальник вскипел:
— Брось валять дурака, я серьезно спрашиваю.
— А я серьезно отвечаю.
Сели в кузов, Инна Васильевна устроилась в кабине. Я усмехнулся. Все ясно: сейчас она расскажет мужу о вынужденной задержке, не хотела говорить при рабочих. Значит, надо ждать начальнической взбучки. Ничего! За словом в карман не полезу, сразу поставлю на свое место. В отряде не обязательно все должны быть роботами.
В лагерь вернулись поздно вечером. Я ждал, что после ужина Курбатов вызовет меня для объяснений. Окончив малую камералку, лег на раскладушку, стал мысленно готовиться к встрече. Прошло полчаса, час. Я вышел из палатки. Везде уже погасли огни. Кажется, взбучка не состоится. Можно идти спать.
Ночью сквозь сон я слышал, как хлопает брезент палатки, — поднялся сильный ветер. Утром мы проснулись, как всегда, на заре и увидели: вершины ближних бугров курятся, дальние вообще не видны. Циклон! На севере это — дождь, в пустыне — только ветер. Два-три дня, а то и целую неделю желто-серая мгла будет висеть в воздухе.
Все спрятались в палатках.
По палатке не переставая, как мелкий дождь, стучит сухой песок, проникает внутрь. На брезентовом полу уже намело тонкий серый слой. Я взял «Флору Туркмении». На обложке сразу же отпечатались следы пальцев. Вскоре песок был уже везде — в гербарии, в супе, в карманах, на простыне.
Весь день я писал о вчерашней котловине. К вечеру очерк был готов. Я прочел его вслух. Получилось совсем неплохо. Графически-точный, суховатый рисунок пустыни — палящее солнце, оцепенелые от зноя саксаулы на вершинах бугров. Пейзаж вышел просто здорово. Затем шло описание барханов, бугристых песков и обитающих на них растений с латинскими названиями в скобках. И наконец, красочное изображение «кавардака» — разные формы рельефа и разные растительные группировки перемешаны на крошечной, в несколько десятков квадратных метров площадке. Очерк чем-то напоминал работы писателей-натуралистов — Обручева, Ферсмана.
За весь день ко мне дважды наведывался Илюша — принес завтрак, потом обед. От ужина я отказался, выпил только чаю. Творческая работа всегда сильно выматывает. Об этом превосходно сказал Маяковский: чувствуешь себя словно выдоенным. Очерк, конечно, не стихи, но и не ведомственная записка о мерах по укреплению подвижных песков. Жанры эти несколько отличаются…
Я зажег «летучую мышь», хотелось еще раз внимательно прочесть «Чудесную котловинку». И тут о брезент палатки кто-то поскреб ногтем:
— Можно?
Курбатов! Ясно: неприятный разговор отложен на сегодня. Что ж, побеседуем… Начальник протиснулся между полуотстегнутыми полостями, сел на раскладушку. Я поднялся.
— Лежите, лежите.
— Не положено: во-первых, вы мой гость, во-вторых, начальник.
Он засмеялся. Я выжидающе смотрел на него, готовый к отпору. Курбатов потупился.
— Тут вот какое дело, не совсем обычное…
«Господи, и чего петлять? Говорил бы сразу — ведь формально он прав, а я виноват».
— Слушаю, товарищ начальник.
Смущенно посмеиваясь, Курбатов сказал, что Костя, принимая местное радио, поймал объявление: завтра, в воскресенье, в Казанджике устраиваются верблюжьи скачки; рабочие говорят: это старинная туркменская забава, посмотреть на нее очень любопытно. Калугин, Инна Васильевна, Костя, все рабочие умоляют — давайте съездим. Чем в лагере без дела сидеть, посмотрим редкое зрелище, конечно, если ветер немного утихнет. После скачек — сразу же обратно, в пески.
— Что поделаешь? Всем миром просят. Пришлось согласиться, — глас народа… Вы как на это смотрите?
Предложение было неожиданным: уезжать с изысканий на скачки…
— А если узнают в штабе?
Курбатов беззаботно усмехнулся.
— Откуда? Начальства там наверняка не будет. Кто из полевиков увидит — не скажет: свой брат, зачем кляузничать?
— Не возражаю.
Курбатов встал с раскладушки, но задержался у выхода. Я понял: хочет сказать о вчерашнем — и не решается. Наконец набрался смелости.