И еще я вижу: Шаповалову не по душе езда, необходимость спокойно сидеть в машине. Он подымается еще до остановки «козла», выскакивает из него не потому только, что хочется поскорее к полосам, нет, ему просто хочется поскорее идти. Это его естественное состояние — ходить по земле. Идет он не быстро, но я еле поспеваю за ним. Это шаг многолетнего ходока, прошедшего сотни километров. Так ходили со мною по каракумским пескам старые туркмены-проводники и русские пустыннопроходцы — геодезисты, мелиораторы, ботаники. Так ходил по своим пятидесяти тысячам степных десятин Костычев, и Измаильский, и Докучаев, и ученики его, товарищи по Особой экспедиции.
Я слушаю Шаповалова, записываю. А он как бы наедине с лесом, с глазу на глаз с этой вот березой, с этим дубом. Он ведь знает каждое дерево с младенчества, когда дуб только-только наклюнулся из желудя, скинул ненужную более, побуревшую кожуру, выпустил пару светло-зеленых, сразу же удивительно крупных листьев, а березка, выйдя из семечка, робко оглядывалась кругом, дрожала своими первыми круглыми листиками-копеечками.
Так вот, не лишний ли я, не мешаю ли Шаповалову, быть вместе с лесом? Нет, кажется, не лишний. Иначе он не отвечал бы с такой готовностью, так подробно, подчас специально на каждый мой вопрос. А среди них много элементарных, даже наивных, задаваемых сотни раз экскурсантами. Он отвечает, и отвечает не подробно — не то слово! — а с некоей неожиданной полнотой. Мой вопрос как бы по цепной реакции вызывает множество примеров, пояснений, информации. Они из самых разных областей знания. Но все об одном — о лесе. И мне становится ясно: Шаповалов делится со мною своей главной радостью — это радость знаний, пожизненно копимых, пожизненно, по крупицам собираемых знаний о лесе. Полвека он живет лесом, живет для леса. И глубоким смыслом наполняются для меня вскользь, суховато брошенные слова: «Отставьте меня от лесополос, и я сразу же умру». Это не фраза. Просто он не может себе представить жизни без леса, в котором прожил всю жизнь и, кажется, все знает о нем, знает даже то, что очень отдаленно связано с лесом.
На поляне между полосами встретилось пятно солонцов. Вернее, бывшее пятно. Его прикрыли лесной почвой, и оно как бы растворилось в ней. И Шаповалов уже рассказывает о солонцах, рассказывает как почвовед.
Некий ученый немец из ФРГ, всю жизнь занимавшийся почвами, усомнился в словах Шаповалова, даже в раздражение пришел: дескать, наводите тень на плетень, не поглощают лесные почвы солонцов. Шаповалов молча взял лопату, отрыл шурф. Профессор взглянул на горизонты, сконфузился, попросил извинить за чрезмерную горячность.
Лесовод преподал урок не в меру экспансивному почвоведу.
Вчера я увидел: на опушке сизой полоской протянулись сорняки. Не много, но есть, рвутся внутрь полосы. И довольно злостные, въедливые: щирица, бодяк, щетинник.
Я сорвал колосок щетинника, интересно, какой вид — сетариа виридис или сетариа глаука. Главное отличие: щетинки колосков у одного зеленые (поэтому он — виридис), у другого — желтые.
Шаповалов увидел.
— Проверяете, какой из двух? У нас только зеленый. Сизого нет.
В ботанике есть особая область — учение о сорной растительности. Огромная литература, свои крупные специалисты, особые гербарии.
Шаповалов знает все виды щетинника, экологию, ареал, меры борьбы. Почему? Щетинник лезет на лесополосу.
Еще пример.
Дуб болеет, реже, чем другие древесные породы, но все же болеет. Микозы — болезни, вызываемые грибком, фузариозы — бактериями. Особенно страшен грибок, поражающий дуб в молодости. Это — диапорте фасцикулята. Он как огонь сжигает неокрепшие деревца.
И вот уже экскурс в область лесной фитопатологии. Биология страшного грибка, меры борьбы, литература.
Я понял: это не только индивидуальная особенность именно его, Андрея Андреевича Шаповалова. Нет, это — школа, школа Докучаева, того, кто учил «чтить и штудировать все стороны жизни природы», кто видел в степи сложный, могучий «геркулесовский организм». «Организм» этот надо познавать всесторонне, не отделяя главное от второстепенного, ибо она, степь, живет как Единое Целое.
— Остановись здесь, — Шаповалов уже поднялся с сиденья, распахнул дверцу.
Коля подруливает к опушке, привычно вытаскивает «Бражелона». Закладка — березовый листок — со вчерашнего дня переместилась из начала в конец могучего тома.
Шаповалов уже впереди, говорит на ходу:
— Вы вчера интересовались, где самые, самые первые. Я сразу вам их не показал. Повез на Тридцать четвертую. Каюсь: хотел ошеломить. А сейчас перед вами праполоса — родилась в девяносто четвертом году, на заре Каменной степи. Сажал Собеневский.
Праполоса… Пожалуй, хорошо, что вчера я не увидел ее первой.