Я знал о «хвостиках». Еще на первом курсе, когда так трудно различать виды, запоминать их латинские названия, нам, студентам-новичкам, открыла секрет «хвостиков» ботаник Нина Тимофеевна Дидусенко. Она учила нас для знакомства с цветами, травами привлекать по возможности все органы чувств: зрение, осязание, обоняние. Густые, сильные запахи чабреца, тысячелистника, полыни неповторимы, единственны, их ни с чем не спутаешь, не смешаешь.
А острый, режущий лист осоки, мягкий, бархатистый, ласковый лист целебного шалфея, всегда влажные, пахнущие речной свежестью листья рогоза? Вы определите их на ощупь, по запаху.
Обо всем этом в Аскании напомнила мне «кочующий» ботаник Серафима Ивановна Осадчая. Всегда буду с благодарностью помнить эту добрую пожилую женщину. Она выходила в степь как в свой родной дом, где все знакомо, каждая травка вызывает воспоминание — когда, как впервые увидела, определила ее.
Серафима Ивановна была ботаником всего четыре-пять месяцев в году. Остальное время занималась семьей, хозяйством. Но вот наступала весна, и Серафиму Ивановну неудержимо тянуло в луга, в степи. Она оставляла дом, подписывала договор на сдельную работу с каким-нибудь институтом и на всю весну и лето становилась ботаником — изучала растительность, вела записи, собирала гербарий.
В Аскании на заре уходила она в степь с девчонкой, таскавшей гербарную папку, возвращалась затемно. При лампе раскладывала гербарий. Утром все повторялось снова. И так всю весну, все лето. Когда начинались осенние дожди, Серафима Ивановна садилась писать отчет, сдавала его и, получив скромную мзду, отправлялась домой — к мужу, к детям. Сейчас этот тип «кочующего» ботаника исчез. Наука наша заключена в строгие рамки штатных расписаний, плановых заданий, обязательных ежедневных посещений института. А жаль! В деятельности «кочующих» естествоиспытателей была своя поэзия, была непосредственность и острота восприятия природы человеком, на долгие месяцы оторванным от нее другими делами. Отсюда та жадность на труд в природе, та щедрость в отдаче другим своих знаний, которые отличали Серафиму Ивановну.
Когда я приехал в Асканию, Серафима Ивановна уже почти месяц работала здесь. В лаборатории я увидел невысокую, коренастую, как говорится, «широкую в кости» женщину в белой «хустке», по-крестьянски завязанной на затылке. Да и вся она, широколицая, загорелая до черноты, была больше похожа на украинскую крестьянку, чем на ботаника, научного работника. В отделе она всех называла по именам и на «ты», — это было понятно каждому из нас: мне, Нине Трофимовне, девушкам-техничкам Серафима Ивановна годилась в матери. Только старшего техника, пожилую Ганну Денисовну, Серафима Ивановна называла на «вы» и только по отчеству, Ганна Денисовна обращалась к ней так же — обе следовали украинскому обычаю.
Я раскладывал гербарий, когда почувствовал: сзади кто-то стоит, смотрит на меня: обернулся — Серафима Ивановна. Вероятно, по моему лицу она сразу догадалась обо всем.
— Слушай, Шурочка, — она оглянулась на техничек, сидевших за длинным столом, понизила голос почти до шепота, — слушай, ты сегодня в первый раз в степи? Правда?
И такая доброта была и в этом голосе, и во взгляде больших черных украинских глаз, что я тут же рассказал ей о своей беде.
— Ничего, не волнуйся, Шурочка, ничего: завтра пойдешь со мной в степь и послезавтра пойдешь. Будешь носить гербарий. А там посмотрим.
— Мне же надо принимать фенологические площадки, — с горечью сказал я, — завтра же принимать.
— А ты их и примешь. Только не завтра. Обязательно примешь. Как же иначе? Для этого и приехал.
И вот мы в степи. Вышли на заре, восход солнца встретили далеко от Аскании. Из большой брезентовой сумки от осоавиахимовского противогаза Серафима Ивановна достала сверток со снедью, термос, белую салфеточку. Аккуратно разложила все на траве.
— Давай перекусим, Шурочка. А травы пока подсохнут. Сейчас они мокрые от росы, собирать нельзя.
Мы принялись за крутые яйца, черный хлеб с маслом, горячий крепкий чай.
Сидя за «столом», Серафима Ивановна протянула руку, сорвала долговязую тонкую травинку.
— Эй, Тонконог! Чего в чашку заглядываешь? Ты уже росы напился. — Она протянула мне стебелек с узким колосом: — На, Шурочка, возьми на память Тонконога. У него и второе есть имя — Келерия грацилис. Хорошее имя: грацилис — грациозный. Но мне наше, украинское больше нравится — Тонконог.
— А вот Медвежье ухо, — Серафима Ивановна потянулась в сторону, сорвала большой пушистый лист. — Это шалфей. Ты видел их в степи, они там все синие — лесной, мутовчатый, поникший. А этот с белыми цветами и зарос весь седой шерстью. Прямо как леший. Возьми и его в папку.
Не сходя с места, только наклоняясь то вправо, то влево, Серафима Ивановна собирала все новые и новые растения, называя их по-своему: Долговязик, Седой Леший, Синяя Звездочка.
И степь оживала, становилась своей, близкой, почти домашней. Вчера еще незнакомая, сплошная, одноликая трава исчезла. Появилось множество живых и разных растений; все они были старые знакомые Серафимы Ивановны.