Стрельцов снова увидел все, что оставил совсем недавно: Каспий в низких, темных, тяжелых волнах, Карагель.
Старый рыбак Мамед-ата, у которого раньше останавливался Стрельцов, встретил его так, будто они расстались утром:
— Салям, Андрей! Пойдем жареную селедку кушать.
Маленький, сухой, очень стройный, в длинном стеганом халате, в мягкой красной тюбетейке, семидесятидвухлетний Мамед-ата был похож на сказочного колдуна: коричневое треугольное лицо с неожиданно большим, словно с другого лица, орлиным носом, просвечивающая насквозь белая борода растет под подбородком. Волосы на щеках и вокруг рта начисто выщипаны. Из-под белых, как борода, только густых бровей смотрят, не мигая, по-птичьи блестящие черные глаза.
За ужином Стрельцов спросил:
— Что, бури начались?
— Почти каждый день есть.
— Плохо…
— Очень плохо. Лодка на берегу лежит совсем сухая.
Они сидели на полу посредине комнаты. Пол застлан темно-красным ковром. Миски, пиалы расставлены на белой скатерти.
Столы, стулья и кровати в доме Мамеда-ата не водились.
Хозяин ни о чем не расспрашивал, ждал, когда гость начнет первым, но Стрельцов ел молча, после ужина сразу пошел спать.
На рассвете в окно кто-то с силой кинул горсть песка — раз, другой. Стрельцов встал, — должно быть, к хозяину. Но за темным стеклом только смутно белели молодые, наметенные недавно барханы. И тут невидимый песок снова ударил в стекло: на Челекен налетела буря.
Встали поздно — спешить некуда: как в пургу, из дому не выйдешь.
В окне ни неба, ни земли, только сухой, густой, серый туман. Кажется, что дом опущен в мутную воду. Ветер поднял мелкую пыль, не дает ей оседать, держит в воздухе.
Весь день Стрельцов без дела слонялся по дому. Хозяин столярничал в сарае. Старуха Биби жарила рыбу.
В комнатах стоял синий, жирный чад — не продохнешь. Завтра, если не будет бури, надо пойти в пески…
С утра бури не было. Ветер устал, истратил всю силу.
Пыль за ночь осела. Открылось море — серое, пустынное, безжизненное; рыбаки и дикие утки — кашкалдаки — не верили в затишье, буря может налететь в любую минуту.
Стрельцов взял сетки, вышел из дому. По карте Кандым значился в двух километрах от поселка — на южной косе Дервиш.
Дорогу вдруг пересекла глубокая лощина — она пролегала между двумя барханными грядами. Обойти или спуститься? Лучше спуститься — короче, быстрее. Увязая в песке, он сбежал вниз и остановился пораженный: со дна лощины, с мелких бугров, со склонов на него смотрели в упор сотни глаз.
Куш-гези — по-туркменски «птичий глаз».
Стрельцов быстро развязал сетки, забыв о профессоре, о Кандыме, стал жадно собирать куш-гези.
Мясистые, наполненные горько-соленым соком листья, стебли были хрупки. Стараясь не повредить их, он осторожно выкапывал солянки ножом.
Вначале брал все подряд, потом увидел — сеток не хватит, стал выбирать самые яркие. Ему хотелось собрать куш-гези так, чтобы получился постепенный переход в окраске, гамма цветов от нежного, лимонного, до мрачного, багрового.
Тут же на песке он разложил солянки. И вот разноцветные и круглые глаза пристально глядят в глухое, низкое, серое небо.
Он стал перекладывать куш-гези гербарной бумагой. Сетки сразу же разбухли. Стрельцов придавил их коленом, туго перевязал бечевкой.
Наверху кто-то негромко свистнул. Стрельцов поднял голову, — наверное, мальчишки-пастухи? Но кругом не было никого, и тут свист повторился — резче, громче. С острой вершинной грани барханной гряды тяжелым сухим облачком взметнулся песок, медленно осел, пополз по склону.
Буря!
Подхватив сетки, Стрельцов быстро выбрался из лощины. Он почти бежал: задержишься — будешь вслепую добираться до Карагеля. Крайние домики уже заволакивала густая серая мгла.
Дома Стрельцов попросил хозяйку поскорее вскипятить воды.
— Что, замерз? Чаю хочешь? — спросил из кухни Мамед-ата. Кончив работу, он умывался над тазом. Жена из медного кувшина — ктры — лила ему воду в смуглые узкие ладони.
— Нет, какой там чай! — развязывая сетки, отозвался Стрельцов. — Собрал куш-гези. Смотри, какие красивые! Надо сразу же обварить кипятком, а то листья гнить начнут.
Редкая седая борода хозяина свалялась как пакля, продолговатая голая голова блестела. Стрельцов впервые видел Мамеда-ата без тюбетейки.
Буря не утихала весь день, сыпала, стучала песком в окна. На подоконниках копился тонкий серый слой. Время от времени старуха Биби выходила из кухни, сметала песок платяной щеткой.
За обедом хлеб, жареная рыба, картошка в супе — всё хрустело на зубах. На дне пиалы с чаем серый осадок. На темно-красном ковре серые следы.
— Скажи, Мамед-ата, ты давно живешь на Челекене?
— Давно, Андрей. Всю жизнь.
— И никогда нигде не был? Не выезжал отсюда?
— Почему никогда? Был молодой, много ездил: в Баку, в Персии был.
Хозяин оживился, стал рассказывать о далеком прошлом.
Стрельцов недоумевал: Мамед-ата видел другую жизнь, видел зеленые сады, веселые синие реки, большие города. И каждый раз возвращался на свой Челекен — дикий, голый, с вечными ветрами, с барханами, с опресненной морской водой, которой нельзя напиться. Что его влекло сюда?