Мы вышли на геодезический ход и вдруг в стороне, в котловине заметили темный верх кибитки.
Невдалеке от входа горел костер. Возле огня сидел древний старик в темно-красном халате, в вышитой тюбетейке. Редкая седая борода росла от подбородка. Волосы на щеках, вокруг рта были по старинной моде тщательно выщипаны.
Старик обернулся на шорох шагов.
— Салам! — сказал Калугин.
— Здравствуй, товарищ! — по-русски ответил старик.
Из кибитки выглянуло несколько голов. Старухи, женщины, дети с любопытством разглядывали нас.
С большой вязанкой саксауловых веток подошел высокий крепкий мужчина. В черных усах пробивалась редкая седина. Это был шестидесятилетний Кара Черкезов, сын сидевшего у костра главы семьи Черкеза Ниязова. Кара неплохо говорил по-русски. Мы узнали, что его отцу уже девяносто пять лет. Только в прошлом году Черкез-ата ушел на покой и поселился у старшего сына — колхозного бригадира. Семилетним мальчиком Черкез стал пастухом, пас в песках овец и верблюдов. Больше полувека работал он на баев — вырос, женился, стал отцом — и все оставался тем же, кем был в семь лет, — байским батраком.
Услыхав свое имя, старик оживился, указывая на нас сыну, заговорил по-туркменски. Кара стал переводить: его отец знал лишь несколько русских слов.
Старик говорил, что за полвека у него было три хозяина: Непес-хан, потом его сын, потом внук. Когда Черкез впервые выгнал в пески овец, Непес-хан был уже стар и вскоре умер. Его сын, Рухи, умножил отцовские стада, но недолго радовался своему богатству — умер. А вот внуку Мамеду пришлось, бросив богатство, бежать за Копет-Даг: в Туркмению пришла советская власть.
Старик обернулся, что-то коротко приказал домашним. К костру подошла пожилая женщина в красном платье до пят, набрала сковородку углей — поставить самовар.
Кара заговорил о своей семье. Он сам давно уже дед. Старший сын, Берды Караев, — председатель колхоза. А внук, Наур Бердыев, — студент, учится в Ашхабаде. Недавно приехал погостить к деду и прадеду. Наур изучает травы. Скоро вернется.
Солнце зашло. Громадное багровое зарево взметнулось было до самого зенита, но стало быстро гаснуть. Показались звезды. В пустыне зори коротки. На западе низко-низко над горизонтом проступил узкий, молодой месяц. Своей выпуклой стороной он был по-южному обращен вниз и напоминал не серп, а серебристую крутобокую ладью, плывущую в небе.
Из-за бугра ударил яркий свет фар. Подошел экспедиционный грузовик. Басар заглушил мотор, подсел к костру, по-туркменски заговорил с хозяевами.
Закипел самовар. Женщины разостлали перед костром небольшую белую скатерть, расставили пиалы. Появился фаянсовый чайник, мелко наколотый рафинад, поджаренные на углях лепешки.
Началось неторопливое пустынное чаепитие. Крепкий коричнево-красный чай наливали до половины пиалы, пили вприкуску, очень медленно, потом доливали опять.
Послышался смех, голоса. Костя со своими помощниками подошел к костру. Вместе с ними был высокий, похожий на деда двадцатилетний Наур Бердыев. Он с радостным удивлением взглянул на гербарные папки.
— Ботаники? Откуда?
Калугин рассказал о задании, спросил, не попадались ли развеваемые пески.
— В радиусе пяти километров пески надежно закреплены илаком, кустарниками, — сказал Наур, — а дальше я еще не успел побывать.
Правнук старого Черкеза учился на четвертом курсе Туркменского университета, приехал в пески повидаться с родными, собрать гербарный материал для дипломной работы о размножении илака.
Наур вынес из кибитки ботанические сетки с засушенными растениями. В гербарных листах лежали этикетки с названиями вида, датой, обозначением места сбора.
При свете костра стали рассматривать растения. Черкез придвинулся ближе. Правнук передавал ему гербарные листы. Легкие сухие пальцы старика слегка прикасались к листьям, стеблям, и Черкез по-туркменски называл растение.
Я отошел от костра, лег на остывший песок. Звезды сияли с неведомой на севере, пронзительной яркостью. Казалось, если присмотреться, увидишь слабые «звездные» тени от саксаулов на голых, тускло белеющих вершинах бугров.
Угли костра уже подернулись пеплом, еле мерцали в темноте. Хозяева ушли спать.
— Пора и нам ложиться, — сказал Калугин.
Из грузовика достали спальные мешки, похожие на огромные коконы, залезли в полотняные чехлы — решили спать на воле. Костя и его рабочие уже давно уснули в машине.
Итак, впервые в жизни я проведу ночь в песках. Подумалось: не посетят ли нас незваные гости, выползающие ночью, — фаланги, скорпионы, змеи?
Я поделился своими опасениями с Калугиным. Он вздохнул.
— А кто их знает… В песках, вообще в природе, зверье в отношении человека придерживается правила: «Не трогай меня, я тебя не трону». Скорпион, если его не придавить, никогда вас не укусит.
— А зачем же мне его давить?
— Это вы сейчас так говорите, а если уснете и он забредет к вам в мешок?
Я молчал. Может, пока не поздно, устроиться спать в кибитке или, на худой конец, в машине?