Овез, стоявший на берегу, с сожалением зацокал языком.
— Зачем так? Суп можно сварить. Еды у нас нет — один хлеб.
— Будет еда! — Иван Иванович сел на среднюю банку, разобрал весла. — Оттолкни!
Овез всем телом налег на нос, ногами уперся в песок. Баркас сначала тяжело, потом легче, легче съехал с мели, тихо поплыл.
— Не скучай, друг! Скоро вернемся! — Голос Ивана Ивановича на воде стал громче, сильнее.
Иван Иванович глубоко погрузил весла, всем телом откинулся назад — раз-два, раз-два! Давно не был на воде, не держал весла в руках…
Баркас идет быстро, плавно, без рывков. Кара сидит на руле, направляет баркас в открытое море.
В километре от берега засекают ориентир — палатку, против нее ставят перемет. Рыба пока еще не ушла в глубину, ходит везде.
На поверхности закачались крупные пробковые поплавки. По краям перемета торчат привязанные к бечевке толстые темные палки. Кара взглянул на ручные часы.
— Сколько? — спросил Иван Иванович.
— Восемь двадцать.
— В двенадцать вытащим. Возьмем, что есть.
— А сейчас домой? — спросил Кара. — До двенадцати долго ждать.
— Куда нам спешить? — Иван Иванович снова снял пилотку. Отросший, давно не стриженный бобрик на голове совсем не шевелился от ветра — волосы были по-собачьи густые, жесткие, толстые; ни спереди, ни сзади не поредели.
Баркас тихо шел вдоль берега, не приближаясь и не отдаляясь; хотя Иван Иванович почти не двигал веслами, только держал на них руки, баркас шел как хорошо объезженный конь.
И видно было, что на этот баркас, и на серое, под цвет неба, холодное, хмурое море, и близкий берег в зарослях серого сарсазана — на все это Ивану Ивановичу очень приятно смотреть, очень приятно вот так тихо плыть, чуть покачиваясь в баркасе, и чувствовать, как он подчиняется незаметному движению твоей руки.
На воде недалеко от баркаса чернела стайка диких морских уток — кашкалдаков. Легкая зыбь подбрасывала, качала их.
Иван Иванович свистнул. Кашкалдаки только чуть отвернули в сторону, хотя были совсем близко.
— Утка у вас тут совсем непуганая.
— Ее не бьют, — пояснил Кара, — первый раз попадешься — штраф, второй раз — в нарсуд передадут. И с красной рыбой так. Участковый очень строгий.
— Это рябой такой, с бельмом?
— Ага. Байрамов. Двадцать лет тут работает. Меня еще на свете не было.
— Значит, один глаз, а все видит?
— Ага. Лучше, чем другой двумя глазами. Очень строгий.
— Молодец! — похвалил Иван Иванович. — Другой бы инвалид работал «не бей лежачего», а этот вот старается, охраняет природу родного края.
Баркас медленно идет вдоль самого берега. Видно, как невысокая волна взбегает точно до темной кромки на песке и откатывается назад. Кромка очень ровная, как по линейке проведена; сухой песок гораздо светлее.
Кара хочется на берег: полежать бы в палатке, почитать «Сержанта милиции» без начала и конца — оторвали на курево. Но как повернешь к берегу? Иван Иванович — гость, ему интересно побыть на баркасе: давно не плавал, не держал весел в руках, а моря вообще не видал. Ладно, пускай поездит…
Без пилотки, в расстегнутой телогрейке, еле шевеля веслами, Иван Иванович вел баркас вдоль берега, потом незаметным движением ставил его против невысокой волны. Они опять отплывали в море метров на пятьсот, поворачивали обратно и опять шли вдоль берега.
Так сделали несколько кругов. Поплавки перемета то приближались, то уходили вдаль, пропадали совсем.
Но вот Иван Иванович сильным движением повернул баркас:
— Айда вынимать! Хватит!
— Как хватит? — удивился Кара. — Всего полтора часа стоит.
— Ничего! Возьмем, сколько есть. Давай на весла.
Он поднялся, не качнув баркаса, перешел на корму. Руки его, освободившиеся от весел, теперь все время беспокойно двигались — то он расчесывал пятерней густой бобрик, то застегивал и расстегивал фуфайку, то резко, без толку дергал руль, и баркас тоже нервничал, вихлялся на ходу. Приближающиеся поплавки метались то вправо, то влево по борту.
Кара удивленно смотрел на Ивана Ивановича — никогда не видел, чтобы кто-нибудь так волновался из-за рыбы, так переживал.
Но вот Иван Иванович положил руки на руль, взгляд его был направлен куда-то поверх правого плеча Кара.
— Суши весла!
Иван Иванович повернул баркас кормой к крайнему поплавку. Палка над ним с якорем внизу тихо покачивалась на слабой волне. Стеганка мешала, сковывала движения. Иван Иванович рывком стащил ее, подмял под себя, остался в вылинявшей добела солдатской гимнастерке старого фасона, с отложным воротником.
Вблизи было видно, как беспокоятся пробочные поплавки.
Не оборачиваясь, Иван Иванович бросил:
— Сачок, багор есть?
— Нет ничего, — виновато сказал Кара, — брат забыл взять, давно не ловили.
— Плохо дело… крупную вручную не вытащишь…
Иван Иванович тяжело дышал; морщинистый лоб его под густым пегим бобриком порозовел, взмок.
— Давай сюда. Если что, вместе подхватим.
Он до локтя закатал рукава гимнастерки, осторожно взялся за шнур перемета, потянул к себе — шнур сильно дернуло.
— Сидит!
Перегнувшись за борт, Иван Иванович стал перебирать шнур. Баркас послушно плыл за рукой.