– Хм, хм… и поднялась тогда Святая Суси с проповедью на ту гору. И молвила Она народу слово Гобье. Но люди, по греховности своей и по неверию, очернили ее, обвинив в ереси и фарисействе. Тогда они взяли и распяли ее на обруче колесницы, а потом пустили с той горы вниз…
– Вот, почему он священен! Понял? – вскричал Дирран, с трепетом вертя в руках деревянное кольцо, висевшее у него на шее, и с показным благоговением поцеловал его.
– Именно! Обруч – это символ бесконечной жизни, спасения души и силы нашей веры. Аминь.
Всю дорогу к озеру Капио шел подавленный произошедшим только что дома. Он не мог поверить в то, что люди до такой степени могут быть подлыми, низкими и циничными. Нет, он, конечно, многого насмотрелся и повидал даже в свои юные годы, и многое в человеческой натуре его перестало удивлять уже давно. Один отец и его бесконечные дружки чего только стоили! Среди которых были по-разному эксцентричные, хитрые, просто черствые, и даже жестокие люди, но их низменные сущности и мотивы хотя бы были понятными и объяснимыми. Сегодняшнее же, было для Капио куда более отвратительным, поразительным и страшным, и не поддающимся осознаю. «Ведь так, люди подобные этому мерзкому злодею могут поступить с кем угодно и ради чего угодно. С ловкостью напёрсточника из невиновного сделать виновного, из белого сделать черное, не моргнув глазом!»
Встретившись с Софо, он не стал делиться с ним пережитым. Старик и так достаточно от него повидал горьких слез, слышал обидных слов, да и подходящего описания этому трудно было ему подобрать сейчас, чтобы передать весь тот отвратительный фарс. Ему хотелось поскорее выкинуть из головы того человека, как по неаккуратности вступив в какую-нибудь дрянь, скорее хочется вытереть ботинки, – каждое воспоминание о нем вызывало чувство омерзения. Как, впрочем, и действия его отца вызывали такие же чувства. Однако, ему запала мысль о Всесильном Гобе и не давали никак покоя. Эти мысли о Нем его посещали и раньше. По мере взросления, он начинал все чаще и чаще, задумываться о смысле бытия, о жизни и смерти. О том, откуда же взялся мир и зачем этот мир существует? Где начало и конец? Все это будоражило его неокрепшее сознание. Он рассчитывал как-нибудь ещё поговорить об этом подробно со стариком.
– А знаете, что я подумал, Софо? Почему я до сих пор утруждаю вас, когда вполне могу переплыть сам?
– Я так понимаю, это риторический вопрос?
– Ритари…чего?
– Риторический. Вопрос, не требующий ответа. Ладно, а не будет ли как тогда?
– Похоже, вы мне до конца жизни будете это припоминать.
– Нет, я просто боюсь за тебя.
– Ну что вы так переживаете за меня, неужели вы считаете, что я всё тот ещё ребенок? Это уже мой вам риторический вопрос. То было в прошлом, а теперь я как рыба плаваю! Хотите, вот хоть сейчас прыгну и, ей-гобу, ни на корпус не отстану от лодки?!
– Постой, дружок, угомонись. Верю, конечно, можешь. Я же не сказал, что ты не можешь, я сказал, что боюсь за тебя, если ты понимаешь, о чем я. Да и не подобает оставлять старика одного на вёслах. Ну-ка, лучше взяли!
– Тогда дайте, я сам сяду за весла?
– Думаешь, ты уже готов к этому?
– Готов. Отчего же нет?
Старик вынул из уключин оба весла и вручил Капио.
– Ну-ка, возьми и вставь для начала весла в уключины, но с одним условием: нужно вдеть сразу и левую, и правую.
Капио с уверенным видом принял вызов, но, как оказалось, это только выглядело легким испытанием. На деле же, его руки, едва поднявшись, затряслись от напряжения, и рухнули вниз. Экзамен был провален.
– Кажись, рановато тебе, – улыбнулся Софо, взял весла и без труда вставил их в уключины. – Ну, что, тогда на пару?
– Ладно, – сказал Капио и налег на весло. – Это я просто подустал сегодня чуток. Целый день пахал как проклятый.
– Хе-хе! «Как проклятый», скажешь тоже. Ну, рассказывай, как прошел твой рабочий день?
– Уже многое сделал. Старушка пообещала аванс скоро.
– Не пропадет ваш скорбный труд и дум высокое стремление…
– Что? Что вы сейчас сказали?
– Правильно делаешь, говорю. Труд воспитывает и закаляет характер.
