— Ну что ж, это дело много времени не займет, — заявил Макгэнтер. — Вы, Ронсон, и вы, Адамс, будете заместителями председателя, Аберо — первым заседателем, Бриньон, с его машиной из Канзаса, — вторым заседателем. Востер и его коллега будут следить за порядком, директор по проблемам человеческих взаимоотношений возьмет на себя обязанности защитника Сен-Раме. Мы, американцы, любим справедливость и считаем, что обвиняемый тоже имеет права, нельзя судить человека, отбросив законный порядок. Сдержим нашу справедливую ярость, чтобы совершить правосудие, дадим адвоката этому предателю, ибо мы еще не знаем, действительно ли он виновен! Мы не опозорим Америку! Все остальные будут членами суда. И поспешим: ведь уже почти три часа утра!
Итак, мы перебрались на площадку на склоне холма. Мы полагали, что она находится над подземными ходами, но это было невозможно проверить в темноте. У наших ног была черная бездна, а фонарики выхватывали из мрака только эту площадку. Мы подтащили большой камень, и Макгэнтер занял председательское место, Мастерфайс и Ронсон сели прямо на землю — один справа, другой слева от председателя. Остальные расположились полукругом, усевшись по-турецки по обе стороны от председательского камня. Кинг Востер и его коллега подвели Сен-Раме и заставили его стать на колени. Тут я заметил, что у него связаны руки и ноги. Я стал справа от обвиняемого. Ронсон велел каждому из нас направить свет на Сен-Раме, а ему приказал держать фонарь обеими руками, чтобы освещать лицо.
— Мы должны все время видеть лицо этого негодяя, — сказал Ронсон.
Это освещенное снизу лицо производило странное впечатление. Порой казалось, будто из темноты выступает желтый изможденный лик привидения. «Процесс» Анри Сен-Раме начался. Пока шли приготовления, ни один из нас не произнес ни слова, если не считать Ле Рантека, который, как оказалось, был поглощен своими экономическими и политическими перспективами больше, чем я мог вообразить. Все происшедшее ни на минуту не могло заставить его забыть о холдинг-компании, обещанной ему Макгэнтером. Однако остальных поведение Сен-Раме привело в полное замешательство; я и сегодня убежден, что большинство из них в начале этой чудовищной комедии были уверены, что они чего-то не понимают, а их генеральный директор в угоду парижской, а может быть, и европейской технократии выполняет один из тех маневров, секретом которых он так хорошо владел, если не предположить худшее — что усталость ог двух ночных экспедиций, смерть Фурнье и два дня изнурительной работы расстроили хваленые крепкие нервы любимого ученика великих американских менеджеров. Только Ронсон и Аберо моментально пришли в себя после первых минут изумления и теперь кипели от злобы, ненависти и жажды мщения, которых они даже не скрывали. Макгэнтер, обычно соображавший довольно быстро и безгранично доверявший Ронсону, горел желанием разделаться с виновным. Но прежде всего и те и другие хотели непременно все узнать, все понять, а затем сокрушить аргументы, которые, без сомнения, заготовил Сен-Раме. Этой ночью я увидел в действии позорную механику, прославленную инквизицией и деспотическими режимами. Самое главное было любыми средствами доказать, что подсудимый виновен, а не физически уничтожить его.
«Отрекитесь! — орали палачи своим жертвам. — Отрекитесь, и вы спасете свою жизнь! Признайте свои ошибки, расскажите о своих преступлениях, и тогда виселицу вам заменят каторгой».
А Сен-Раме они твердили:
