Обличитель полностью

— Я отвечу вам, — спокойно сказал Аберо, которого моя речь, по-видимому, ничуть не взволновала, — что вы просто не в своем уме. Я только что проверил впечатление нашего коллеги Ле Рантека, выводы которого мы напрасно недооценили, считая, что они вызваны минутной вспышкой озлобления. Теперь я вижу, что он не ошибался и его рассказ был совершенно точен. Он уверял, что вы говорили в таком тоне и таким языком, какие можно услышать лишь на театральной сцене или в сумасшедшем доме. По его словам, вы употребляли странные выражения, ваши глаза сверкали огнем, вы бессмысленно размахивали руками и поминутно бросали взгляды на окно, как будто в вашем больном мозгу возникла мысль ринуться вниз или выбросить за окно вашего собеседника. А Бриньон описал нам свой разговор с вами как настоящую пытку. Он в самом деле подумал, что вы на грани безумия, вы так его напугали, что он попытался подражать голосу директора несколько раз. А теперь и я сам услышал необыкновенные вещи. Не будем останавливаться на содержании вашей речи, сейчас бесполезно спорить, но ее форма настораживает и способна ошеломить любого человека, из любой страны, каковы бы ни были его должность, жалованье или национальность. Положительно что-то неладно на этом предприятии, и, если сопоставить три ваших смехотворных и бессвязных выступления с недавними речами Анри Сен-Раме, мы вправе забить тревогу, тем более теперь, когда Ле Рантек принес нам бесспорное доказательство, что наш главный штаб не только одобряет этот нелепый стиль речи, но восхищается и упивается им. Вас как будто даже повысили в должности в присутствии Ле Рантека после подобного приступа красноречия, когда вы сравнивали нас со средневековыми рыцарями! Отдаете ли вы себе отчет, в каком состоянии вы были несколько минут назад? К чему эта шутовская болтовня про вырезки, зашеины и свежие овощи? А помните мой зеленоватый хвост? Честное слово, вы переутомились, мой дорогой, и наши друзья Мастерфайс и Сен-Раме тоже. Хотелось бы знать, что втайне думает об этом такой уравновешенный человек, как Берни Ронсон? Рустэву, которому, как бы вы к нему ни относились, не откажешь в здравом смысле, теперь, верно, приходится нелегко. Неужели все это — следствие злосчастной трещины, этих обличений и других случайных обстоятельств? Послушайте, пора действовать, хватит вам пребывать в прострации, словно больному после кризиса! Я не принимаю всерьез отповедь, которой вы меня тут угостили, она бессвязна, все искажает, и это так непохоже на вас. Я всегда считал вас человеком, достойным уважения, хотя нам редко приходилось сталкиваться по служебным делам, и, думаю, вы могли бы стать превосходным директором по проблемам человеческих взаимоотношений, если бы требовали немного больше независимости от ваших начальников и вызывали интерес к этим проблемам у ваших коллег, склонных недооценивать их, как, впрочем, недооценивал и я сам. Что же в действительности происходит? Что сводит вас с ума и до такой степени волнует ваше руководство? Скажите мне правду об этом ночном бдении! Помогите нам, помогите нашему предприятию и его персоналу, ведь вы невольно подыгрываете тому дьяволу, которого вы считаете моим хозяином и лучшим другом, У нас, руководящих сотрудников, есть более важные дела, чем распутывать колдовские бредни. Присоединяйтесь к нашей группе, никто не станет принуждать вас отмежеваться от Сен-Раме и Мастерфайса. Если вы будете сотрудничать с нами — это и в их интересах, — тем успешнее вы будете им служить. Что вы думаете о моем предложении? Неужели я хоть чем-нибудь вас задел? Или был с вами невежлив? Какие мне привести доказательства моей доброй воли и искренности моего стремления объединить и поднять настроение наших коллег, которые, уверяю вас, совсем пали духом? Как предотвратить панику и беспорядок, угрожающие нашему предприятию?

Его слова тронули меня. Тем более что я был не подготовлен, чтобы отвечать моему собеседнику, так как разделял его мнение, что поведение и речи людей на нашем предприятии странно изменились. Ведь в день моего повышения я сразу заметил, как необычно вели себя наши руководители, да и сам я тоже. Но следовало ли сказать ему об этом? Если я сознаюсь, что произнес безумную речь, не подумает ли он, что я говорил так нарочно, с определенным расчетом? А может быть, Сен-Раме и Мастерфайс, вскочившие на ноги с криками «Назначим его! Назначим!» на глазах у оторопевшего Ле Рантека, сами сделали это с расчетом? И с каким расчетом? Мне было не по себе.

— Хотите, я открою окно? — спросил Аберо. — У вас очень жарко, так будет легче дышать.

— Да, я как раз собирался это сделать.

Я встал и, тяжело ступая, подошел к окну. Аберо последовал за мной. Я распахнул окно. Облокотившись на подоконник, мы стали смотреть на улицу Оберкампф, потом направо — на могилы и памятники кладбища.

— Вы заметили, как близко от кладбища находится тупик Роне? — спросил Аберо. — Совсем рядом.

Я вздрогнул. Этот человек был дьявольски хитер. Но на этот раз я не уклонился от ответа: