То, что окружающие ошибочно принимали за добродушие, отчасти объяснялось склонностью Чарльза проявлять к собеседникам повышенное внимание. В цеху было нестерпимо жарко. И шум стоял оглушительный. Тем не менее работницы передвигались от станка к станку со спокойным усердием, словно не замечая ничего вокруг, и миссис Туше не хотела первой показать, что ей стало дурно. Если уж мистер Диккенс был способен выдержать духоту и шум, то чем же она хуже его. Она покачала головой и закусила язык. Братья Грант продолжали наперебой объяснять важность большого жетона, который переместился из рук Диккенса в ладони Форстера и наконец попал к ней. Эта была не местная, а фабричная монета с вычеканенной надписью: Грант. Такими монетами Грантов, как сообщили гостям фабрики, каждая девушка-работница частично получала свое жалованье, и на эти монеты они могли покупать себе одежду из фабричного хлопка и провизию для семьи в соседнем магазине, которым также владели братья Грант. Форстер рассыпался в похвалах экономической разумности этой валюты. Чарльз похвалил результат: вот почему все девушки в аккуратной и приятной на вид одежде. А миссис Туше почувствовала, что хлопковый пух встал у нее комом в горле, и закашлялась. Поскольку это был первый звук, который мужчины услышали от сопровождавшей их дамы, братья Грант отнеслись к нему с подчеркнутым вниманием и разразились двадцатиминутной лекцией о важности проветривания цехов, о пользе свежего воздуха для здоровья и вообще о его благотворности для общего самочувствия. «
Так думала молодая миссис Туше. Много позже, став старше, она пожалела, что не озвучила тогда эти вопросы. А в то время четверка говорливых мужчин – двое энтузиастов, один вампир и последний, разговаривавший неимоверно громко, – для нее это было чересчур! Они были как четыре стороны ящика, из которого наружу не вырывался ни один звук ее собственного голоса.
Людской мир такой огромный, такой многообразный и существующий все время – какие рамки могут его сдержать? Язык? «Когда начнется процесс?» – спрашивает одна женщина другую. «Сегодня», – следует ответ. А сегодня был праздничный день у «старого врага»[134]. В этот день миссис Туше, в знак протеста, любила надевать нижние юбки из клетчатой шотландки и перечитывать «Макбета». Сегодня был день рождения великого барда. А еще и день его смерти. В этот день она впервые увидела миссис Энн-Френсис Эйнсворт. Сегодня, двадцать шестого апреля, для миссис Туше было вымышленным днем, днем, осененным ярким светом, днем совпадений – волшебства! А чем было «сегодня» для Сары? Просто средой?
– Ты только погляди на этих адвокатишек, разодетых в синее! Должна тебе сказать, мне нравятся их меховые воротники: о-очень вычурные! Но где они откопали таких обормотов для жюри присяжных?
Они снова сидели на галерке суда королевской скамьи[135]. Судьей на этот раз был сам сэр Александр Коберн[136] – чье имя Сара, сколько ее ни убеждай, произносила со всеми согласными. Во избежание претензий в классовых предрассудках, в состав присяжных вошли исключительно представители рабочих, ремесленников и трактирщиков. Богл, у которого разболелись суставы, не присутствовал, но вместо него был послан Генри. Он сидел по правую руку от Претендента и делал подробные загадочные записи в своем блокноте. Много месяцев назад миссис Туше пыталась объяснить новой миссис Эйнсворт, что хотя «корона» и в самом деле привлекла к суду Претендента, это вовсе не означало, что зал суда почтит своим присутствием королева. Сара, не обращая внимания на ее разъяснения, сегодня приоделась «по особому случаю». В ее наряде сочетались розовые и желтые цвета, превалировали буфы и рюши, а уж финтифлюшек было столько, что король Людовик XV мог бы позавидовать. Волосы она изысканно уложила на затылке косами, которые придавали ее голове сходство с пасхальным кексом.
– Вот те на! И снова старый Хоукинс! Наш ястреб… Но на сей раз мы во всеоружии, мистер Хоукинс!
Как оказалось, не вполне. Обвинитель начал речь с перечисления разгромных фактов.
