В военном госпитале, оборудованном по последнему слову науки и техники, занимались самыми тяжелыми случаями вроде моего. Там мне сделали еще три операции: вправили плечо, удалили осколок сантиметровой длины, застрявший между поясничными позвонками (английские медики его не обнаружили!) и спасли левое ухо благодаря новой технике восстановления барабанной полости. Слух тем не менее был утерян на пятьдесят процентов, поэтому временные слуховые аппараты мне заменили на современное чудо технической мысли.
Я всегда сопровождал маму по больницам и хорошо помнил, в какое уныние вгоняли меня разговоры пациентов о болезнях и бедах, покорно принимавших удары судьбы. В госпитале не было людей с заурядными болячками. Сюда попадали солдаты, искалеченные войной, и их собирали по частям, склеивали, сшивали. Одни пострадали от взрыва, другие – в уличном бою, многих подстрелили снайперы, кто потерял ухо, кто – глаз или какой-то другой жизненно важный орган. Благодаря фантастическому прогрессу медицинской науки каждый мог – лучше или хуже – существовать на белом свете. Никто не рассказывал о том, что с ним стряслось, не жаловался. Все словно бы считали свое состояние временным и поправимым, верили, что наступит день и к ним вернутся их ноги, глаза, красивые лица, они проснутся дома, в своих постелях, в прежней счастливой довоенной жизни.
В сонме калек я забывал о случившемся со мной. Один мой товарищ по несчастью, австралиец, напоминал чудовище Франкенштейна, другой возвращался в Филадельфию без ног и одной руки. А мне предстояло несколько месяцев реабилитации. Иногда колено дергало так сильно, что я не мог ступить на ногу, ежедневные процедуры и тренировки отбирали все силы, но я был вынослив, умел терпеть боль и – главное – замечал улучшения. Врачи ждали получения новых слуховых протезов, чтобы отправить меня в Англию. Я знал, что рано или поздно мое тело – все, кроме уха, – станет таким, как прежде. Вопрос терпения.
Мне не терпелось вернуться в тусклую монотонность Англии, я скучал по мелкому дождику и северному ветру. Жара стояла невыносимая – даже верблюды пытались укрыться в тени. На улице можно было расплавиться за две секунды, но мучительней всего было сидеть взаперти с включенным на полную мощность кондиционером.
Меня вызвали в штаб, и я пришел в нетерпеливое возбуждение, надеясь услышать известие о скорой отправке на родину, но капитан армейской службы по связям с общественностью сообщил, что Би-би-си намерена снять обо мне репортаж.
– Зачем? Мне нечего рассказать. Я хочу одного – вернуться в Англию.
– По этому вопросу обратитесь к вашему командиру.
– У меня нет желания давать интервью.
– А Би-би-си желает говорить именно с Томасом Ларчем! Нам это нужно, чтобы убедить сограждан в важности нашей миссии и необходимости финансирования военной операции.
– Мне нечего сказать.
– Это приказ, лейтенант!
Лейтенант не может ослушаться приказа капитана, особенно если изнывает от нетерпения вернуться домой.
Я был единственным англичанином на базе Кэмп-Арифджан, не имевшим понятия о Хелен Макганис. В свое оправдание скажу, что никогда не увлекался «ящиком», смотрел только матчи национальной сборной по футболу (она ужасно меня расстраивала) и не интересовался положением дел в мире. Не имеет значения, осведомлен человек о скучном перечне плохих новостей или ему на них плевать, на его жизнь это не влияет.
Длинная преамбула призвана объяснить, что я не мог знать Хелен Макганис, великого репортера милостью Божьей, хотя она уже пятнадцать лет моталась по всем горячим точкам планеты, нацепив камуфляжный комбинезон. Африка, Балканы, Средний Восток… Повсюду, где стреляли, взрывали, сражались, появлялась Хелен в белом шарфе на шее
