Может, стоит расставить все точки над i? Будет гораздо лучше, если он избавится от чувств, которые, как ему кажется, Исайя ко мне испытывает.
Я быстро переключаю все внимание на него в надежде запомнить этот блеск в глазах, прежде чем он исчезнет навсегда.
– Дело не в том, что ко мне прикасались так, как мне не нравилось. Дело в том, что ко мне вообще никогда по-настоящему не прикасались.
У меня покраснели щеки? Они стали такими горячими.
– Не понимаю.
– Я, эм… – Сухость в горле мешает говорить. – Кажется, впервые меня обняли в колледже.
Его карие глаза расширяются. Ну, началось! Это должно очень быстро развеять чувства, которые он испытывает.
– Меня воспитывали совсем не так, как тебя. Я провела детство в одиночестве, изолированная от всего мира. Меня растили няни, а когда я подросла, отправили в школу-интернат. Знаю, это душещипательная история ребенка из богатой семьи. – Я неловко усмехаюсь. – Я видела родителей только на праздниках и общественных мероприятиях. Пока не стала старше, я не осознавала, что объятия и прикосновения – это обычное дело. Знаю, это странно, и я сама странная, но я работаю над этим. Когда ты прикасаешься ко мне, это просто непривычно.
И вот, стоя в аптеке в центре Атланты, я наблюдаю за тем, как исчезает влюбленность Исайи Родеза. Он ничего не говорит, просто изучает мое лицо, а потом наконец спрашивает:
– Ты хочешь, чтобы к тебе прикасались?
Я моргаю. Он точно хотел сказать именно это? Не «теперь понятно, почему ты такая фригидная сучка»?
– Да.
– Я?
– Да.
Исайя слегка, но искренне улыбается:
– Хорошо.
Он тут же поворачивается к стенду с зубными щетками, как будто только что не узнал, что я ненормальная.
– Те, что с мягкой щетиной, здесь. – Он указывает на правый верхний угол.
И это все? Весь разговор?
– Какой твой любимый цвет?
Да, кажется, об этом и шла речь.
– Мне нравятся нейтральные тона. Черный. Белый. Бежевый.
– Я не собираюсь покупать тебе бежевую зубную щетку. Ты видишь все цвета спектра и выбираешь бежевый? Ну же, Кенни!
Я рассматриваю щетки, и на моем лице появляется улыбка.
– Может быть, фиолетовая? – Приподнимаясь на цыпочки, я пытаюсь достать фиолетовую зубную щетку со второго ряда сверху.
Я не могу дотянуться туда даже в своих кедах на платформе, и Исайя слегка нависает надо мной, чтобы ее взять. Я замечаю, что он старается не касаться меня ни одной частью своего тела. Пожалуй, такое мне не нравится.
– Эта? – спрашивает он, указывая на щетку, к которой я тянулась.
– Да.
Исайя снимает ее с полки.
– Ты не различаешь и фиолетовый?
– Да, я думал, это синий.
Его взгляд прикован к моей левой руке, но Исайя не прикасается к ней.
– Это, – говорит он, имея в виду кольцо своей мамы. – Оно ведь фиолетовое, верно? Я всегда считал, что оно фиолетовое.
– Да. – Я рассматриваю аметист. – Это самый красивый оттенок фиолетового, который я когда-либо видела.
Он улыбается, кивая в сторону кассы.
– Давай заплатим за щетку.
И мы идем к кассе.
– У тебя есть любимый цвет? – спрашиваю я.
Его пальцы касаются моих. Это движение привлекает мое внимание, но я не вздрагиваю и не отстраняюсь. Прикосновение нежное, неуверенное, но в то же время очень целеустремленное.
– Кроме моего любимого оттенка оберн? Нет, у меня нет любимого цвета.
Пока мы идем, наши руки продолжают соприкасаться.
– Почему?
Он пожимает плечами, держась достаточно близко, чтобы наши руки не теряли контакт.
– Я всегда боялся, что у меня что-то получится не так. Например, вдруг я выберу дурацкий цвет, но подумаю, что это круто?
Я смеюсь.
– Дурацких цветов не бывает.
Мы встаем в очередь к кассе и кончики его пальцев оказываются между моими. Исайя спрашивает, хочу ли я, чтобы он прикоснулся ко мне, и делает это нежно, не торопясь. Мне хочется плакать.
– Ты выберешь мне любимый цвет?
Я тихо смеюсь. И смутно припоминаю, что уже думала об этом раньше.
– Желтый.
– Желтый. – Исайя оценивает мой ответ. – Почему желтый?
– Он похож на тебя. Яркий. Счастливый.
Напоминает мне солнце.
– Желтый, – повторяет он. – Хороший цвет. И в самом деле мой любимый цвет.
Исайя с теплой улыбкой смотрит на меня сверху вниз. Возможно, это именно то, что нужно моей холодности.
– Кенни, – ною я как обычно. – Подойди. Пожалуйста!
– Нет. Я занята.
Трэв выглядывает из-за плеча и ухмыляется мне, лежа на массажном столе, пока моя жена разминает его подколенное сухожилие.
– Спроси Сандерсона, свободен ли он. – Она кивает в его сторону.
Я нахожу Сандерсона в дальнем конце тренажерного зала: он перевязывает лодыжку одному из наших аутфилдеров [14] и почти закончил, но я не собираюсь сообщать об этом Кеннеди.
– Он занят. Действительно занят.
Кенни бросает на меня укоризненный взгляд, потому что, как всегда, знает, когда я вру. А затем, не обращая на меня внимания, продолжает работать с нашим кетчером, поэтому я подхожу ближе, чтобы слышали только они двое.
– Женушка, у меня из-за тебя плечо ноет.
– Не называй меня так.
