– Открой, урод, ты дома! – Виктор неистово долбил по двери. За ней, за тонкой преградой, был его друг, единственный верный друг, который, зная всю историю его жизни, не мог, не имел права быть предателем! И вот, когда Виктор уже отчаялся, дверь сжалилась и распахнулась.
Макс, огромный, надежный, втянул его в узкий коридор и прижал к ледяной стене. Быстро, не давая опомниться, начал говорить то, что так боялся услышать расчетливый Виктор.
– Я тебе ничего не скажу.
На кухне очередная девица пыталась покорить любовника кулинарными шедеврами – смесь едких канцерогенов, сливаясь с дешевым парфюмом, отравляла воздух маленькой хрущевки. Доносились женская нецензурная брань и звуки пустых падающих бутылок.
– Мне предложили деньги! Хорошие деньги! Все, выметайся! – Максим был краток. Открыв дверь, он выставил друга в подъезд.
– Этого не может быть. Это сон, дурной сон. Я проснусь, и все будет как прежде, – твердил Виктор.
В темном дворе, освещенном только теми окнами, из которых лился свет электрических ламп, стояла хиленькая скамейка. Больше этому двору похвастать было нечем. Латаное-перелатаное ложе любителей посидеть и посплетничать скромненько расположилось под высокой елью. На нее и опустился несостоявшийся жених. Матерый котяра, разодранный в уличных боях, а теперь дремавший под лавкой, с перепугу заорал и, ощетинившись, прыгнул на незадачливого седока.
– Что, сынок, голова с похмела болит? – послышался хриплый голос. – Ниче, пройдет! На-ка, выпей со мной, помяни мою Риточку, жену мою горемычную.
– Риту? Почему Риту?
На ночное небо выкатилась яркая луна и, будто софитами на сцене, выделила долговязого, совершенно лысого, носатого мужчину, напоминающего ящера из фильма ужасов. Он тянулся к нему неимоверно длинными, с трудом удерживающими початую бутылку водки жилистыми руками и пучил кровянистые глаза.
Виктор вскочил, перевернул самодельную скамейку и помчался изо всех сил вперед. Ему казалось, чем быстрее бежать, тем скорее улетучатся его кошмары и все встанет на свои места.
– Куда ты? Там смерть! Шугуровка разлилась, – кричал вдогонку «ящер».
Виктор устремился в бесконечность. Мрачные мысли гнали в бездну. Злой, как загнанный зверь, беспомощный, как потерявшийся ребенок, он несся и не заметил, как пробежал по шаткому мостику. Внезапная резкая боль остановила беглеца: в его ногу впился железный штырь от старой оградки. Виктор оказался на Курочкиной горе на заброшенном кладбище. Луна осветила холодным и поразительно синим светом могильные плиты беспартийных и звезды коммунистов. Власти обещали сравнять старые захоронения с землей и создать в память по усопшим мемориал и часовню, но денег, как всегда, не хватило. И оскверненные могилы, изрытые всполошившимися родственниками, зловеще зияли черными глазницами. Израненных могил было мало: близкие погребенных уж сами давно вознеслись. Небо над погостом опустилось низко, и казалось, луна, звезды – бутафорские! При желании их можно достать, протереть и снова прилепить. Стало слишком светло для ночи. Луна нацелила свой бледный глаз на металлические черные кресты. Кресты стояли друг от друга на приличном расстоянии, образуя пустырь в виде равностороннего треугольника. Виктор пошел на свет. Тут же возникла мраморная плита, на которой была четко выбита эпитафия:
Эти стихи Блока, как молитву перед сном, повторял его отец. С памятника на него смотрела молодая девушка. Черно-белое фото под стеклом хорошо сохранилось. Виктор невольно залюбовался усопшей с редким именем Ядвига. Черты ее казались до боли родными. На плите вместо даты смерти и рождения было выбито: «Страшна не смерть в 17 лет – страшны твои мученья». Он огляделся. Уцелевшие могилки, словно гости в узкой прихожей, тесным кольцом окружили его. Даже здесь, в ином мире, они различались по статусу. На поблекших от времени фотографиях лица были растерянные, жалобные, а на каменных гравировках – наглые, требовательные. Виктор оцепенел. На него в упор уставился семейный портрет: мужчина с женщиной, а посередине – мальчик лет пяти. Все трое пялились на него цепко, по-волчьи. Особенно неприятен был ребенок с не по-детски злобным, худым, перекошенным лицом. Алчные взгляды мертвецов стали опасными. Сканируя движения долгожданного гостя, они корили его за то, что он еще имеет возможность видеть, слышать и чувствовать этот им уже недоступный мир. И опять он почувствовал себя беспомощным, как в том туннеле из кривых деревьев, где он плутал и звал мать.
