В голосе Риты было столько боли, что Виктор не обиделся, а стал рассказывать.
– Как-то отец впился глазами в мою физиономию. Он так долго изучал мои черты, словно ждал разгадки какой-то тайны. В общем-то, батя был добрым человеком и мучился с моей мамой. Она или закатывала истерики и крушила посуду, или громко смеялась. Мы страдали от ее темперамента. А еще она не любила зеркала. Да, точно, у нас не было дома ни одного зеркала… Вернее, одно было, с трещиной, закрытое простыней. Кажется, что только от ее взгляда все разбивалось… Мне было хорошо, когда она неизвестно куда исчезала. Мы с отцом удобно располагались за письменным столом, вооружались ручками и начинали сочинять стихи.
После слов про стихи на лице Риты появилась ухмылка.
– Не смейся! Они у него не всегда попадали в рифму, но были искренними. Мама ругала его за это и говорила, что все поэты – шизофреники. Мы рифмовали, получался бред, но нам было весело. Потом на этот бред придумывали мелодию или заимствовали уже известную музыку и пели. Если, конечно, наш ор можно было назвать пением. Одну такую нелепицу я помню, потому что она наполовину моя. Хочешь, исполню? – спросил Виктор. И, не дождавшись ответа, уныло затянул:
– Забавно! А про любовь он писал?
– Да, он посвящал маме стихи, что-то про море и волны: и вышла она вся в пене морской, а я чуть живой… с тоской… А вот еще одно! Это на Новый год отец сочинил. – Виктор задумался, сморщил лоб и победно зачитал наизусть:
– Твой отец действительно страдал, ведь его сломали, – внимательно выслушав стихи доморощенного поэта, грустно подметила Рита. – А как выглядела твоя мама?
Она часто задавала ему этот вопрос. И он, будто оправдываясь, объяснял, что родительница его была очень красива, но лицо ее, словно в тумане, растворилось, и остался от мамы лишь облик.
– А ты знаешь, что мой отец спас город от катастрофы и погиб как герой! – однажды не выдержал он. – А мама… Она болела и умерла! Меня никто не спихивал в детдом! Они меня любили!
Виктор хорошо помнил, как оказался в туберкулезном санатории и как из одних казенных стен попал в другие – уже на долгие годы. Мертвыми родителей он не видел, а про героический поступок отца, будучи уже взрослым, узнал в подъезде от вечно пьяного соседа.
Рита же, рассматривая свои пальцы с безупречным маникюром, сказала, что она ненавидит кольца, перстни и никогда не будет носить их. Даже обручальное кольцо тут же снимет. Потом спросила, как звали его маму. Он ответил, и девушка странно себя повела. Она начала истерично смеяться. В тот день она много курила, не закидывала ногу на ногу, показывая нижнее белье… И все повторяла: «Это возмездие».
– Мамочка, котенок болен! Посмотри, какой он худой и голодный… Можно он поживет у нас… пока не поправится? Я потом его куда-нибудь отнесу… Ну можно хоть денек он у нас поживет, он же сирота, – канючил Витя, пряча за курточкой мокрое, тощее, больное животное. У котенка не было сил издавать звуки. Он умирал! Скорее всего, его на велосипеде переехал злой сосед. Жизнь еще теплилась в тонкой шкурке серенького существа, и Витя отважился посмотреть маме в лицо. Но та, сразив сына взглядом, уходящим вдаль, хладнокровно ответила:
– Ты испортил новую куртку!
В ледяных непроницаемых глазах ее он сумел прочесть жестокий вердикт: смертный приговор котенку, копошившемуся рядом с его сердечком. Ребенок знал, что его матушку вредные соседки прозвали немецкой овчаркой.
На день рождения Вити были приглашены ребята из приличных семей, и он, невыносимо скучая, смотрел в окно. Там, в пыльном дворе, его друзья гоняли мяч.
