— Я действительно голоден, — пробормотали атомы, организованные в сложную структуру.
Все состоит из атомов. Сочлененных между собой, да так, что и свободного места между ними не остается. Плоть есть камень, камень есть свет. Андерс взглянул на кучу атомов, которая претендовала на цельность, значительность и разум.
— Не могли бы вы помочь мне? — спросило нагромождение атомов.
Это нагромождение, однако, идентично другим атомам. Всем атомам. Стоит лишь проигнорировать запечатленные матрицы, и скопление атомов начинает казаться беспорядочной мешаниной.
— Я не верю в тебя, — проговорил Андерс.
Груда атомов удалилась.
— Да! — вскричал голос. — Да!
— Я ни во что не верю, — сказал Андерс.
В конце концов, что такое атом?
— Дальше! — кричал голос. — Уже горячо! Дальше!
Что такое атом? Пустое пространство, окруженное пустым пространством.
— Абсурд!
— Но тогда все — обман! — воскликнул Андерс. И вдруг он остался один. Лишь звезды одиноко мерцали в вышине.
— Именно! — пронзительно закричал голос в его голове. — Ничто!
Кроме звезд, подумал Андерс. Как можно верить…
Звезды исчезли. Андерс очутился в вакууме, в каком-то сером небытии. Вокруг него была только пустота, заполненная бесформенным серым маревом.
Где же голос?
Пропал.
Андерс чувствовал, что и марево это — всего лишь иллюзия. Затем исчезло все.
Абсолютная пустота, и он в ней.
Где он? Что это значит? Разум Андерса пытался осмыслить происшедшее.
Невозможно. Этого не может быть.
Снова и снова разум Андерса, как счетная машина, анализировал последние события и подводил итог, но каждый раз отказывался от него. Сопротивляясь перегрузке, разум в отчаянии стирал из памяти образы, уничтожал когда-то приобретенные знания, стирал самого себя.
— Где я?
В пустоте. Один.
В ловушке.
— Кто я? Голос.
— Есть тут кто-нибудь? — крикнул голос Андерса, взывая к пустоте.
Тишина.
Но он чувствовал здесь чье-то присутствие. Ему было безразлично, куда идти, однако, двигаясь в одном определенном направлении, он смог бы установить контакт… с тем существом. Голос Андерса устремился к нему, отчаянно надеясь, что оно, возможно, спасет его.
— Спаси меня, — сказал Андерсу голос. Тот лежал на постели, не раздевшись, скинув лишь туфли и освободившись от черного тугого галстука.
Боль эта просто неописуемая, вам все равно не представить. Скажу лишь, что она была невыносимой даже под анестезией, а перенес я ее только потому, что выбирать мне не приходилось. Затем она стихла, я открыл глаза и взглянул на лица стоящих рядом браминов. Их было трое, в обычных белых хирургических халатах и марлевых масках. Сами они утверждают, что носят маски, предохраняя нас от инфекции, но каждый солдат знает правду: под масками они прячут лица. Не хотят, чтобы их опознали.
Я был все еще по уши напичкан обезболивающими, поэтому в памяти мелькали лишь обрывки воспоминаний.
— Долго я пробыл покойником? — спросил я
— Часов десять, — ответил один из браминов.
— Как я умер?
— Разве ты не помнишь? — удивился самый высокий из них.
— Еще нет.
— Тогда слушай, — сказал высокий. — Ты со своим взводом находился в траншее 2645Б-4. На рассвете вся ваша часть пошла в атаку, чтобы захватить следующую траншею. Номер 2645Б-5.
— А потом? — спросил я.
— Ты нарвался на несколько пулеметных пуль. Тех самых, нового типа — с шоковыми головками. Теперь вспомнил? Одна попала в грудь, три в ноги. Когда тебя отыскали санитары, ты уже был мертв.
— А траншею взяли?
— На этот раз нет.
— Ясно.
Анестезия слабела, память быстро возвращалась. Я вспомнил парней из своего взвода. Вспомнил нашу траншею. В старушке 2645Б-4 я просидел больше года, и обжили мы ее как дом родной. Противник пытался ее захватить, и наша утренняя атака на самом деле была контратакой. Вспомнил, как пулеметные пули рвали меня на куски и какое я при этом испытал восхитительное облегчение. И тут я вспомнил кое-что еще…
Я поднялся и сел.
— Эй, погодите-ка!
— В чем дело?
— Я думал, через восемь часов человека уже не оживить, это предел.
— С недавних пор мы стали искуснее, — ответил один из браминов. — Мы все время совершенствуемся, и теперь верхний предел — двенадцать часов, лишь бы мозг серьезно не повредило.
— Что ж, радуйтесь, — буркнул я. Теперь память вернулась ко мне полностью, и я понял, что произошло. — Только со мной у вас ошибочка вышла. И немалая.
— Что еще за претензии, солдат? — осведомился один из них. Офицерские интонации ни с чем не спутаешь.
— Посмотрите на мой личный знак.
Он посмотрел. Его лоб — единственное, что не закрывала маска, — нахмурился.
— Да,
— Необычная, — согласился я.
— Видишь ли, — пояснил он, — в траншее было полно мертвецов. Нам сказали, что все они новобранцы, по первому разу. А приказано было оживить всех.
— И что, нельзя было сперва взглянуть на личный знак?
— Мы устали — слишком много работы. Да и время поджимало. Мне действительно очень жаль, рядовой. Если бы я знал…
