В отличие от своего дружка Ганса Головорез Мэтью был одет исключительно роскошно, как и подобает по происхождению аристократу, по судьбе предводителю шайки головорезов – Дубровскому в немецком варианте: дорогой черный костюм, белоснежная рубашка, шелковый галстук, начищенные туфли.
– Серый, ты, пожалуйста, со шпагами без импровизаций. Мне бы сегодня на ногах устоять. Еще. Когда мы с мостков по лестнице подниматься будем, иди рядом. Боюсь, сегодня с этих узких ступенек я навернусь. У меня плывет все.
Беспалов смотрел на друга испуганными глазами.
– Костик, что, Тая умерла?
Обнаров вздрогнул.
– Что ты говоришь такое?! Просто дважды, вчера и сегодня, у меня брали кровь для нее. Прямое переливание. Препротивная процедура, скажу я тебе, с еще более омерзительными последствиями. Отсюда слабость. Как летел, как сюда ехал, ни хрена не помню! Помню, какой-то сопливый дэпээсник меня из машины тащит, а я сплю на ходу.
– У сцены врачи дежурят. Я сейчас позову.
– Не надо! – дрожащей рукой он ухватился за спинку стула, потом оперся на нее руками, склонился, зажмурился. – Серый, не в службу, а в дружбу. У меня пачка сока гранатового в сумке, плесни в стакан, а то подохну.
Едва Обнаров пригубил напиток, в гримерную влетел разъяренный Симонец.
– Какого черта вы здесь сидите?! Уже увертюра пошла! Обнаров… – он по-бабьи всплеснул руками. – Нет, Константин Сергеевич, я уродов, шестерочных, понять могу: жрут для храбрости. Но ты-то! Ты!!! Ты-то куда винище хлещешь?! Тебе высотные трюки работать! На тебя главы мировых держав посмотреть пришли! Бельма зальешь, а последствия мне разгребать? Распустил тебя Олег-то наш Ефимович! Что, звездная болезнь разум застит?! Не помним, кто вскормил да пригрел? Назад в Питер захотелось?!
Обнаров залпом осушил стакан, бросил его зам. худрука в ноги, из верхнего ящика гримерного столика хладнокровно вытащил пистолет, отточенным движением снял с предохранителя и, глядя на Симонца пустым взглядом убийцы, сказал:
– Мироныч, я выпил столько, что мне Марианская впадина стала по яйца. Но стукануть ты вряд ли успеешь. Считаю до одного. Раз! – он вскинул руку, целя Симонцу точно в левый глаз, палец на спусковом крючке выбрал свободный ход.
– Костя, ты спятил! – крикнул побледневший как полотно Беспалов и схватил Обнарова за руку.
Пробубнив что-то нечленораздельное, Симонец испарился также быстро, как и появился.
Обнаров бросил пистолет в стол, ударом руки закрыл ящик.
– Тварь! – раздраженно бросил он. – Точно я ему соли на хвост насыпал! Питером достал меня! «Три пишем, два в уме…» – и уже мягче добавил: – Ладно, идти надо…
Беспалов круглыми, застывшими глазами все еще смотрел на Обнарова
– Серый, как маленький! Ё-моё! Пистолет – реквизит из «Мужского сезона».Они переглянулись, разом прыснули от смеха и, обнявшись, пошли работать.
Спектакль явно удался. Спектакль искрился, точно шампанское, опьяняя действом всех, без разбору, будь ты студент или президент. Актеры пели, танцевали, устраивали опасные потасовки и жаркие бои на шпагах, проделывали опасные акробатические трюки. Действие летело, точно вихрь, стремительно и властно, сминая однообразие, вышибая то смех, то слезы, останавливаясь только там, где, как контраст, была необходима и уместна короткая лиричная печаль.
Раскинув руки в стороны, запрокинув голову вверх, точно моля о пощаде Всевышнего, Обнаров стоял в самом центре сцены, он уже произнес финальный монолог и ждал, когда упадет занавес, когда погаснет свет, ослепительно ярким островком выхватывающий его, тоже одетого во все белое, из темного мира жизни, сцены и зрительного зала.
«Странно, – думал он, – почему так долго не гасят свет, и почему аплодисменты сегодня так внезапно то появляются, то затихают, точно звук идет волнами? Что-то неправильно, что-то не так…»
Он сцепил до скрежета зубы, не дав телу рефлексивно вздрогнуть от кравшегося по спине мороза. Промокшая насквозь на спине и груди рубашка прилипла к телу и теперь казалась ему ледяной.
Темнота стала вдруг с шипением расплываться, превращаясь в противный серый туман, украшенный яркими мерцающими блестками.
«Господи, не сейчас! – взмолился он и под аккомпанемент дребезжащих в висках колокольчиков сделал глубокий вдох, один, потом другой. – Занавес… Мне нужен занавес…»
Лицо стало мгновенно мокрым от холодного липкого пота. Сердце надрывно билось, неестественно шевелясь в груди.
– Костя, здесь врачи, – услышал он идущий эхом голос Беспалова. – Держись, Старый! Сейчас занавес дадут!
Наконец наступила полная темнота, точно мир нырнул в черную воду, софиты погасли, раздался знакомый шорох занавеса.
«Теперь можно…» – сказал себе Обнаров и мгновенно потерял сознание.
– «Горох» первым на поклон выходит и делает минимум пять подходов. Медленно! Я внятно вам объясняю? Медленно! – услышал он взволнованный голос Симонца. – Нам Обнарова надо успеть в чувство привести. Ему хотя бы раз на поклон выйти. Чего сидим, вашу мать?! На сцену! Не по чину «шестеркам» заставлять себя ждать. Ну, что вы сидите, медицина? Делайте уже что-то, делайте!
