– Ты знаешь, Костя, у меня такое стойкое ощущение, как будто Егор только что родился, именно таким большим, – говорила Тая за обедом. – Нет, не бойся. Я не сошла с ума. Мне так страшно признать, что почти полгода он жил без меня! Как же ты справлялся с ним? Как же тебя на все хватало? Ты и работал, и ко мне летал, и с Егором сидел, и есть готовил, и стирал…
– Нимб у меня уже появился?
– Не надо иронии. Я просто хочу сказать, что горжусь тобой, и что мне с тобою очень повезло.
– Спасибо.
– Очень вкусный суп, Костя. Но доесть я не могу. Мне слишком много. Я допью витаминный коктейль от доктора Михайловича, и на этом – все.
Обнаров тут же поднялся, взял у жены тарелку, а на ее место поставил другую с рисом и паровой котлеткой. Из кухонного шкафчика он достал бутылку красного вина, разлил по бокалам.
– Прежде чем отказываться от второго блюда, попробуй хотя бы кусочек. Но сначала вино. Давай по капельке. Для аппетита. Теперь уже не натощак. Это настоящее грузинское вино. Свое. Кладезь минеральных веществ и витаминов. Мне Зураб Гагурия подарил. Это с его виноградника.
– Это тот красивый седой грузин, режиссер, который тебя зовет «дорогой моему сердцу Константин»?
– Да. Он просил нас пить это вино за твое здоровье, – Обнаров коснулся своим бокалом бокала Таи. – За твое здоровье! – несколько торжественно произнес он.
Обед был вкусным, и Тая не жалела хвалебных слов для мужа, хотя ограничилась ложкой риса да пару раз укусила котлетку. В конце трапезы она все же не удержалась, сказала:
– Я не буду спрашивать, как неприспособленный к жизни человек, который не умел даже поджарить яичницу, мог научиться готовить так вкусно, скажи, когда же ты все это приготовить успел?
– Пока вы с Егором играли. Это все не так долго, оказывается. Часа полтора…
Она задумчиво смотрела на него.
– Знаешь, иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю.
Он взял ее руку, поцеловал.
– Я обещаю тебя и дальше приятно удивлять.
– А все-таки, Костя, одной вещи не хватает.
– Какой?
– Постоянных телефонных звонков.
– Точно!
Они рассмеялись, вспомнив, что неугомонный телефон портил им тихие семейные посиделки.
– Я отключил телефон. Мобильный тоже. Есть ты, я и Егор. Все остальное неинтересно.
Тая потрепала его по волосам, едва прикасаясь тонкими пальчиками, погладила по щеке.
– Надо же, мой муж – максималист.
Он улыбнулся, взглянул на жену потемневшим, с поволокой, взором. Она отдернула руку, точно обожглась.
– Так! – он отвел взгляд, чуть смутился, посмотрел на часы, – Егор проспит еще часа два. Тебе обязательно нужно отдохнуть.
– После вина у меня просто слипаются глаза, и я боюсь, что до кровати уже не дойду.
– У тебя есть я.
Обнаров взял жену на руки.
– Даже если наше непредсказуемое правительство издаст закон, запрещающий носить жен на руках, я обязуюсь нарушать его регулярно.
Уложив жену в кровать, Обнаров заботливо поправил ей подушку, снял с ног тапочки, шерстяные носки и укрыл одеялом. Она поймала его за руку.
– Костя!
Он приложил палец к губам, заглянул в кроватку. Сынишка спал, раскинув ручонки в стороны, с каким-то особенным довольным выражением лица. Обнаров лег поверх одеяла, обнял жену, чмокнул в не прикрытое одеялом плечо. Тая улыбнулась, погладила мужа по руке.
– Ты не уйдешь?
– Никогда.
– А почему лег поверх одеяла?– Током бьет.
Мороз поскрипывал снегом под торопливыми шагами, искрился инеем на заледеневших ветках, студил дыхание, забирался под теплый финский пуховик. Луна, точно холодный уличный фонарь, висела над кронами деревьев. В темном вечернем небе луну окружал мутный световой ореол – предвестник сухой морозной метели.
Обнаров поежился от бьющего в лицо колючего ветра, в который уже раз пожалев о забытых дома перчатках, на ходу поудобнее перехватил зажатые в замерзших руках пакеты с продуктами, шумно шмыгнул носом и легкой трусцой побежал по тротуару через двор к подъезду.
– Костя! Костя, подожди!
Обнаров остановился, заскользив подошвами по утоптанному снегу.
Из припаркованной недалеко машины вышел человек и, гулко хлопнув дверцей, пошел к Обнарову.
– Талгат?! Что ты здесь делаешь?
Обнаров поставил на снег два пакета, что держал в правой руке, и протянул Саддулаеву руку. Рукопожатие было радушным, крепким. Мужчины коротко обнялись.
– Рад видеть тебя, собачья твоя душа! – сказал режиссер.
– Слушай, я замерз совсем. Пойдем в подъезд.
От тепла радиатора отопления окоченевшие пальцы щипало и кололо, точно иголками. Обнаров старательно растирал их, и это занятие, похоже, было единственным, что его по-настоящему интересовало. Саддулаев говорил долго, убедительно, но ответ был кратким:
– Нет, Талгат, даже не уговаривай.
– Костя, какая, к чертям, премьера без тебя?
– Поезжай. На премьеру опоздаешь.
– Что сейчас у тебя, Костя? Занят чем?
Обнаров безразлично пожал плечами.
– Ничего особенного. Озвучка. Виктории Наумовой голос главного героя не нравится. Вот, озвучиваю вместо Ивашова ее новый проект. К празднику Победы две песни пишу для ТВ-канала и стихи о войне на радио.
– Это не занятие. А Зураб Гагурия? Мне сказали, ты безвылазно в Тбилиси был.
– Был. Неделю назад закончили.
